Высшее общество (СИ), стр. 33

— Повезло, — сказал Климов. — Эти доставят сегодня же. Из казённого хранилища на Васильевском, везти недалеко.

— Отлично.

Теперь осталось взглянуть на янтарь, и здесь я задержался.

Эрмитажная коллекция янтаря — одна из лучших в Европе. Российская императорская семья собирала её больше двух веков, и в каталоге были вещи, при виде которых у любого ювелира начинали подгибаться колени.

Куски с инклюзивами — насекомыми, листьями, даже мелкими позвоночными. Куски разных оттенков — от прозрачного медового до тёмно-вишнёвого. Куски ископаемого янтаря с возрастом сорок миллионов лет…

На восьмой странице каталога я нашёл то, что искал.

Кусок размером с грецкий орех, прозрачный до самой сердцевины, медовый с лёгкой золотистой нотой. А в центре — насекомое. Но не муха, комар или паук. Пчела! С идеально расправленными крыльями, лапками, даже усиками — видимо, попала в живицу прямо в полёте, в один момент. Возраст экземпляра — около тридцати миллионов лет…

Я смотрел на фотографию и думал об одной вещи. Воронинский кусок с пауком, который я планировал использовать вчера, тоже был хорош. Но этот был куда лучше по смыслу.

Пчела. Труженица. Та, кто собирает мёд — и не для себя, а для всех. Подарок матери, сын которой стал императором огромной страны. Лучше символа не придумаешь.

— Вот этот, — сказал я и развернул каталог Климову.

Он взглянул, поднял брови.

— Он из основной экспозиции Эрмитажа. Александр Васильевич, его сейчас не выставляют, но он числится в постоянной коллекции. Изъять его оттуда — отдельная процедура…

— Сколько займёт?

— Дайте мне немного времени. Это не Большой букет, конечно, но сложности всё равно возникнут.

Он достал телефон. Но через десять минут и после трёх звонков было определено: эрмитажный янтарь будет доставлен сегодня к шести вечера.

— Прекрасно, — сказал я.

Климов поднялся, кивнул и направился к двери. Уже на пороге обернулся.

— Господа, — сказал он. — За эти сутки я понял одну вещь. С вами мне спокойно работать даже в условиях горящих сроков. Это большая редкость, уж поверьте моему опыту.

— Стараемся, — отозвался отец с лёгкой улыбкой.

К десяти утра вся рабочая группа собралась в кабинете отца.

Немногословный Воронин, Егоров со своей вечной лупой, Холмский — взъерошенный, с бумажным стаканчиком кофе в руке. И Лидия Павловна — в простом домашнем платье, без украшений, с тёмными кругами под глазами. Она тоже не спала ночью — но провела это время за компьютером.

На мониторе светилась трёхмерная модель.

Яйцо высотой двенадцать сантиметров, в идеальных классических пропорциях. Поверхность состояла из двадцати восьми чароитовых секций, соединённых тонкими серебряными нитями. Подставка из тёмно-зелёного нефрита была тоже классической, на трёх изящных ножках. Внутри яйца уже была предусмотрена золотая петелька, на которой висела янтарная подвеска.

Лидия Павловна показала несколько ракурсов — спереди, сбоку, сверху, в раскрытом виде. Потом покрутила модель, увеличила, сняла слой серебра, чтобы было видно несущий каркас изнутри.

— Невероятно, — выдохнул Воронин. — Лидия Павловна, как вы это успели за ночь?

— Я не спала, — улыбнулась мать и машинально потянулась к груди и дотронулась до изумрудного кулона. — Благо, мощный артефакт и литр кофе творят чудеса…

Воронин подошёл вплотную к экрану.

— Так. Серебряные нити. Какая толщина?

— Восемь десятых миллиметра, — отозвался я.

— Маловато будет, — Воронин покачал головой. — Александр Васильевич, я понимаю, что эстетика тут очень важна, но нить такой толщины будет ломаться при пайке. Нужен хотя бы миллиметр.

— Миллиметр будет отвлекать на себя внимание от камня, — возразил я. — Прожилки потеряются на фоне серебра. Восемь десятых предпочтительнее.

— Александр Васильевич…

— Девять десятых, — вмешался отец. — Компромиссный вариант. Лида, можешь поставить в программе толщину десять десятых?

Мама придвинулась ближе к монитору, и через несколько щелчков клавиш показала нам обновлённую схематичную модель.

— Сойдёт, — кивнул Воронин. — С такой толщиной уже можно работать.

Егоров тем временем считал что-то в столбик в блокноте.

— Двадцать восемь основных секций, — пробормотал он, — плюс шесть запасных на случай брака — это тридцать четыре. Из третьего куска при хорошей раскладке вытяну двадцать восемь, может, тридцать. Из четвёртого — ещё восемь-десять. Должно хватить.

— Рисунок точно состыкуется?

— Да, — отозвался мастер. — Я уже понимаю, как его резать. Сделаю разметку. С учётом подгонки рисунка, шлифовки, финальной полировки, плюс работа Петрова и Керна на черновую обработку… За семь дней управимся. Это с запасом.

Я повернулся к Холмскому.

— Николай, что у нас с замком и петлями?

Холмский поставил стаканчик кофе на стол.

— Всю ночь ломал голову… Магнитная защёлка на двух неодимовых дисках диаметром четыре миллиметра. Сила удержания — двести грамм, плавный ход на открытие. Плюс маленькое стопорящее кольцо в основании. Это как защита от случайного раскрытия, например, при тряске. Кольцо снимается одним движением, изнутри.

— А петли?

— Сделаем скрытые. Из платинового сплава с иридием — они не темнеют, не дают окалины. Толщина — две десятых миллиметра, длина — пятнадцать. Двенадцать петель на стороне. Двадцать четыре на яйцо.

— Сколько понадобится на изготовление петель?

— Три дня. У меня есть один тестовый образец — могу показать после совещания.

— Хорошо.

Ещё минут двадцать мы обсуждали мелочи — толщину серебряного каркаса, способ крепления подвески к петельке. И ещё Холмский предложил спрятать в нижней части нефритовой подставки маленький магнитный ящичек, в котором можно держать сменную цепочку или сменное звено. Я кивнул — мысль была хорошая.

К одиннадцати тридцати схема была утверждена.

Лидия Павловна закрыла ноутбук.

— Сашенька, я к себе, доделаю файлы. К двум часам всё будет готово к загрузке на станок.

— Спасибо, мама.

Нефрит и янтарь привезли первыми.

Два фургона с гербами Министерства двора въехали во двор в час дня. Я лично спустился принимать драгоценную породу. Тёмно-зелёные глыбы лежали в специальных деревянных ящиках, выложенных мягкой стружкой. Я попросил курьеров оставить ящики во дворе, под навесом, и пошёл их осматривать.

Из трёх кусков один выделялся сразу — самый тёмный, плотный, без светлых разводов и без единой видимой трещины. Я провёл по нему пальцем. Холодный, тяжёлый, гладкий. Хороший бухтинский нефрит, добытый где-то на побережье Байкала.

— Этот, — сказал я Егорову, который вышел вместе со мной. — Остальные — в запас.

— Согласен. Этот — лучший.

Егоров поднял ящик с выбранным куском и понёс в мастерскую так бережно, словно убаюкивал спящее дитя.

В шесть вечера, как и обещал, приехал Климов. В руках у него был небольшой металлический ящик размером с обувную коробку.

— Александр Васильевич, — сказал он, ставя контейнер на стол. — Принимайте ваш янтарь.

Я подошёл и открыл крышку.

Кусок древней смолы лежал на чёрном бархате под тонким стеклянным колпаком. Тот самый, только фотография не передавала всю его красоту. Прозрачный, цвета липового мёда и с пчелой внутри.

Я наклонился вплотную.

Она была идеальна. Расправленные крылья, согнутые лапки, тонкие усики, даже мелкие волоски на брюшке — всё сохранилось так, словно её залили смолой вчера. Но смола эта окаменела ровно тридцать миллионов лет назад.

— Прекрасно, — сказал я.

Климов покивал.

— Я лично подпишу акт передачи. Знали бы вы, каких трудов Баранову стоило выбить этот кусок у хранителя…

Я усмехнулся.

— Представляю. Но чего не сделаешь ради высокого гостя.

— Именно.

Я закрыл бокс и понёс в кабинет отца — в его сейф, в котором мы хранили самые ценные камни.