"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1157
— Можете локализовать точку открытия портала?
Немцов снова на минуту уходит в себя, потом сообщает:
— Административный корпус… похоже, ближнее к нам крыло, то есть левое. Кабинет Олимпиады Евграфовны там, на первом этаже.
— Надо идти туда.
Встаю, обуваюсь — благо ботинки здесь же, около койки. Ноги ватные, как после недели в карцере. Голова кружится, но терпимо. Эфир сделал свое дело — мозг больше не напоминает переваренную кашу. Вот только руки дрожат, в висках стучит, каждый шаг отдается в затылке глухой пульсацией. И бинты на запястьях — тугие, с проступающими розовыми пятнами.
Ничего, бывало и хуже.
— Не так быстро, Егор, — говорит Немцов. — Надо зайти за инструментами.
— Зачем?
— Не существует территории, куда не может попасть человек с ящиком инструментов.
Хмурюсь:
— Мы будем взламывать дверь административного корпуса? Но как? Там же охрана…
Преподаватель магии криво усмехается:
— Это не так в лоб делается. Сейчас увидишь.
Охранник на входе в административный корпус отрывается от кроссворда:
— О, дарова, Ильич!
— И тебе не хворать, Викентьич. Как служба?
— Тяжко! Кроссворд не сходится. Вот, смотри — «нецензурная брань», три буквы. Но не могут же они иметь в виду…
— Не могут! Правильный ответ — «мат».
— И точно, сходится. Хотя… ну что ты будешь делать, теперь не подходит вторая «о» в слове «караван». А чего у нас опять не слава Эру? Смеситель в душевой полетел?
— Хуже. Сток в ванной комнате Олимпиады Евграфовны засорился…
— А! Ну поспешай, она с самого утра как приехамши, так оттуда не выходимши. Заботливая у господина попечителя бабушка… А он за весь день даже не проведал ее, представляешь? Старость — не радость, вот уж и правда, мне внуки тоже разве что на Рождество звонят… Так и сидит пожилая дама, ждет, даже в буфет не отлучилась ни разу.
— Откуда знаешь, что не отлучилась?
— Так я бы увидал, там же камера в коридоре.
На меня охранник не смотрит вовсе, хотя вообще-то знает меня в лицо. Но разумный в форме воспитанника, который несет за ремонтником ящик с инструментами — все равно что невидимка. Будь я хоть негром преклонных годов, наш бдительный страж даже не почесался бы.
Олимпиада Евграфовна успела обзавестись собственным кабинетом — хотя это само по себе несколько странно, ведь никакой должности в колонии она не занимает. Ну да для общества с элементами феодализма это в порядке вещей. Я в этом кабинете прежде не был, как-то не доводилось.
Олимпиады Евграфовны в кабинете нет, хотя на вешалке висит ее пальто, на спинке стула — пуховая шаль. Сам кабинет оказывается на удивление казенным — никакой роскоши, только серая мебель, зеленое сукно на столе и стопки бумаг, выровненные с хирургической точностью. На стене карта Омской губернии с красными пометками — линии, точки, маршруты. Единственная дорогая вещь — фарфоровая чайная пара с позолотой. А, еще на стене картина с мамонтом на фоне сибирских просторов, а под ней на столике — наборные «зоновские» шахматы из эпоксидки.
Черного камня нигде не видать. Для очистки совести проверяю шкафы и ящики стола — безрезультатно.
Взгляд не сразу выхватывает сейф — на вид тоже обычный, казенный, окрашенный в унылый зеленый цвет. Немцов смотрит на конструкцию хмуро, я засекаю небольшое колебание эфира…
— Серьезная вещь, по спецзаказу изготовленная — хоть и выглядит как типовая. Смотри, — Немцов проводит рукой вдоль дверцы, не касаясь, — видишь, эфирное плетение? Тройная защита. На вскрытие, на перемещение, на просветку.
— Это доказывает, что там внутри что-то особо ценное, не номенклатура подштанников. Вы можете вскрыть этот сейф?
— Не могу, Егор. Тут, видишь ли, нужен техномаг. Или на модном псевдоавалонском сленге — крашер. Маг с такой специализацией в колонии один, и это…
— Знаю.
Смотрю в стену — до уровня плеч болотно-зеленую, выше — тускло-белую. Краска легла неровно, потекла соплями. Делали на отвали, как все у нас.
Значит, Степка.
— Макар Ильич, вы можете его привести сюда?
Немцов смотрит на меня, качает головой:
— Егор, я, в отличие от тебя, не считаю себя вправе определять чужие судьбы.
— Мы договорились — не сейчас это обсуждать!
Нельзя же идти по жизни, на каждом углу задавая проклятые вопросы!
— Во-первых, мы ни о чем не договаривались. Ты это предложил и даже не выслушал, согласен ли я. Во-вторых, я не о тебе сейчас… представь, не вся Твердь вертится вокруг тебя. Я о Степане и о себе. Да, он доверяет мне, и если я попрошу его вскрыть этот сейф, он вскроет, не задавая вопросов. А потом его идентифицируют по эфирному следу, и он загремит на каторгу. Потому что из-за твоего бойкота — заметь, это я тоже не предлагаю обсуждать сейчас — у него и так рейтинг отрезка, как бы он ни старался. Одно серьезное нарушение…
Немыслимым усилием воли беру себя в руки и говорю ровным голосом:
— Вы. Можете. Степана. Сюда. Привести? Меня охрана выпустит, но одного обратно не впустит. Пусть Степан сам примет решение. При вас. Судьба колонии от этого зависит!
— Судьба колонии, ну-ну. Ладно. Я его приведу. Но решать он будет сам.
Немцов выходит, а я опускаюсь на жесткий казенный стул. Эфир и капельницы здорово помогли, но кровопотеря еще сказывается.
Сосредоточься, Строганов. Надо, чтобы Степан вскрыл сейф. Понимая, что рискует отправкой на каторгу — обмануть его в этом Немцов не позволит. Как я могу добиться, чтобы Степан сделал то, что мне нужно?
Надавить, запугать? Пригрозить, что устрою ему в колонии такую жизнь, по сравнению с которой и каторга покажется курортом? Да, я могу. И пообещать это могу, и исполнить обещание тоже могу. Вот только…
Стоит все-таки попробовать не кнут, а пряник — предложить обмен услуги на прекращение бойкота. Завтра же пройтись со Степаном через двор, при всех пожать ему руку. Могу я так сделать? Вполне. Вот только как-то оно… мерзко. Барин изволил сменить гнев на милость. Не велел казнить, велел шубой одарить с царского плеча.
Но и первое, и второе имеет все шансы сработать. Оптимально — сперва пряник, а если не выгорит, то уже кнут. Или наоборот, тут надо прикинуть, как эффективнее. Мне нужен камень, я практически уверен, что камень в сейфе. Противно, а что поделать — все имеет свою цену.
Черт возьми, во что ты превращаешься, Егор Строганов? Если бороться с Олимпиадой Евграфовной ее же методами, то… будет ли разница, кто из нас в итоге победит?
А что я сделаю⁈ Нет другого решения! Не я такой — жизнь такая!
Нет другого решения? А что сказала бы Вектра?
Я вызываю в памяти ее лицо, ее застенчивую улыбку, ее глубокий грудной голос. Вектра видела в разумных лучшее — даже во мне. Я сразу понимаю, что она посоветовала бы сделать.
Это трудно, черт возьми, такое решение имеет высокую цену, которую заплатить надо прежде всего внутри. Внутри себя, но не через эту морготову магию обмена. Через другую магию, куда более фундаментальную, которая работала и на Земле.
Я не знаю, смогу ли я. Но Вектра верила бы, что смогу.
Четверть часа спустя возвращается Немцов. Степка, растрепанный и угрюмый, входит не сразу, с минуту мнется на пороге — это под камерой-то. Смотрит на меня без гнева, без отвращения и даже без страха, а с бесконечной какой-то усталостью.
Собираю в кулак лучшее, что во мне есть, и говорю:
— Степан, выслушай меня пожалуйста. Я поступил с тобой жестоко. На самом деле… я доверял тебе, твоя дружба многое для меня значила в этом мире. И да, ты неправильно поступил, когда… ну да не важно теперь. Правда в том, что это сильно меня задело. И я отомстил, оправдывая себя справедливостью, необходимостью показать пример… черт знает, чем еще. Я тебя даже не выслушал. Я был неправ, Степка. И я прошу тебя о том, на что не хватило великодушия у меня самого. Я прошу тебя о прощении.
— Ты это все говоришь, потому что тебе нужна моя помощь-ять? — хрипло спрашивает Степка, кивая на сейф.