"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1155

Поплавок Тихона снова дергается, он машинально подсекает и вытаскивает окунька. Смотрит на него, на воду, на меня.

— Да я сам все понимаю, — негромко говорит Тихон после долгой паузы. — Просто… я же в большой семье рос. Поначалу так видел, что о себе думать — это, короче, плохо, надо всегда о других. А теперь… уже не могу просто. Башка не поворачивается в эту сторону.

Смотрю на Тихона изнутри. Ладное у него внутреннее строение, крепкое. Вот только… там, где у других «я хочу», «я не хочу», «мне надо» — пустота.

Как там сказал его отец? «Тихон силен, а вот самости ему не хватает, чужим умом привык жить».

— Слышь, Строгач, — говорит вдруг Тихон. — А ты можешь… ну, короче, как с Моськой? Чтоб я сам для себя, ска, стал хотеть?

Прикидываю — тут, конечно, посложнее, чем с Моськой. Там достаточно было убрать, а здесь настраивать надо.

Рука сама нашаривает в кармане куртки огрызок карандаша. Бледный его не потребовал, вот я и оставил себе.

— Могу, — отвечаю честно. — Но это ты должен попросить. И подумать сначала как следует. Потому что это дорога в один конец. Может, и лучше для тебя будет оставаться всем удобным таким.

— Ну уж нет, — говорит Тихон с несвойственной ему решительностью. — Я все для себя понял. Давно уже. Просто не знал, что можно… починиться. Я прошу, Строгач. Должен буду, это уж как водится.

— Давай-ка в колонии после отбоя поговорим еще.

— Давай-ка без давай-ка! — Тихон вскидывается. — Тут Моргот знает что творится, никто не знает, что будет к вечеру… может, твари из аномалии вылезут и нас всех пережрут. Я сейчас решил и сейчас хочу. Ты же можешь? Рыбалка все равно не задалась так-то.

Я могу, почему нет… Встроить в разумного чужой эгоизм — сложная задачка, но тем интереснее.

В памяти почему-то всплывают слова Немцова: «Понимаю, Егор, тебе тоже хочется применять свою силу». Вот уж некстати! При чем тут это? Тихон же сам просит. Что я должен, отказывать другу в помощи, чтобы какой-то душнила во мне не разочаровался? Его биографию я знаю в общих чертах, и не уверен, что сам-то Немцов хоть кому-нибудь за свою жизнь сумел помочь.

Смотрю на Тихона серьезно:

— Если ты уверен, что готов — я помогу.

— Да уверен, уверен я! Давай, не тяни резину, действуй уже.

Возле короба со снаряжением на корточках сидит Фредерика. В руках у нее спиннинг, только сейчас он выглядит как-то… неправильно. Верхнее кольцо болтается на честном слове, леска запуталась в какой-то немыслимый узел прямо у катушки.

— Да чтоб тебе пусто было, — рычит Фредерика, дергая кольцо. — Только пару раз рыбу вытянула — и на тебе…

И тут я вижу, что рядом с кхазадкой маячит… Степка. Уши торчат, глаза горят азартом.

— Дай посмотрю!

— Чего смотреть? Сломано — значит, сломано.

— Ну дай, говорю.

Степка тянет руки к удочке, и Фредерика нехотя отдает. Он вертит спиннинг в руках, щупает кольцо, прикрывает глаза на секунду — видно, как шевелит губами, будто считает про себя. Потом лезет в карман штанов и достает оттуда моток тонкой проволоки и рулон изоленты.

— Ты с этим везде ходишь? — удивляется Фредерика.

— А ты нет? — Степка ухмыляется, принимаясь за дело. — Инструмент всегда должен быть под рукой.

Он быстро, почти не глядя, прикрепляет проволокой кольцо к основанию, пару раз обматывает изолентой для верности, потом распутывает леску — пальцы мелькают так, что не уследить. Минута — и удочка выглядит почти как новая.

— Держи, — протягивает Фредерике.

Та берет, крутит в руках, проверяет. Кольцо держится надежно, и леска ложится ровно.

— Молодчина, Степан, — говорит кхазадка. — Шаришь ты в этом.

— Крашер, — Степка пожимает плечами, но довольная улыбка прячется в уголках губ. — Механизмы — это мое.

Я громко откашливаюсь. Степка бросает на меня быстрый взгляд и тут же сигает в кусты. А Фредерика поворачивается медленно, упирает руки в могучие бока.

— Ну и что это было? — говорю я, кивая в сторону кустов, где затих Степка.

— А то ты не понял, — фыркает кхазадка. — Достал уже давить, Строганов. Помню я, помню, что Степан запомоился. Память у меня еще есть, хвала Основам. Но что теперь, уже и удочку починить нельзя? И вообще, дело-то давнее. Раз он тебе мозоль оттоптал, так теперь все должны сквозь него смотреть, будто он из стекла?

Ссориться с Фредерикой не хочется. И не только потому, что она староста девчонок и авторитет у них — да и у многих парней — имеет немалый. Хотя кхазадке, как и всем здесь, девятнадцать, я то и дело ловлю себя на том, что мысленно называю ее теткой. Есть в ней что-то взрослое, основательное.

— Фредерика, ну подумай сама, — говорю я самым рассудительным тоном. — Если поступки не будут вызывать последствий — где мы все окажемся?

Кхазадка прищуривается. Глаза у нее маленькие, но цепкие.

— Ой, не надо мне тут про последствия, — отмахивается она. — Особенно про последствия тех поступков, которые лично тебя ущемили, да, Егор? А насчет «где мы все окажемся»… Ты все время занят своими ужасно важными строгановскими делами, а что под самым носом у тебя творится — не видишь в упор.

Да, самое время сменить тему. Кхазадка не дура, чтоб эскалировать конфликт.

— Ты о чем? Чего я не вижу в упор?

— Я о «Мосте» этом морготовом, — Фредерика понижает голос, хотя вокруг никого, кроме нас. — Вернее, о тех, кто в него впутался.

— Но ведь это все уже в прошлом? Организаторов повязали, дело закрыто…

Фредерика смотрит на меня как на несмышленого ребенка.

— «Это все», Егорушка, только начинается! Ты понимаешь, что все, кто на эти ритуалы ходил, теперь замазаны в магии крови? А то, что арестовали тех двух деятелей — это еще ни о чем, ну!

— Так этот опричный поручик — он что, под наших ребят копает?

— Опричник тот, — Фредерика машет рукой, — он так, для мебели больше. Для отчетности. Тюрьма — не самое страшное, что может случиться разумным. Мы, между прочим, уже в тюрьме, и ничего — рыбку ловим, слава Илюватару.

— А что тогда страшного происходит?

Она оглядывается по сторонам, хотя вокруг по-прежнему ни души.

— Послушай, мне тоже никто не рассказывает прямым текстом. Но я кое-что вижу своими глазами, и слышу то, что не мне говорится… Похоже, что записи всего этого шабаша — они остались. Там всюду камеры стояли. Только не казенные, а частные. И остались эти записи… у Гнедичей. — Она делает паузу, дает мне переварить. — Кажется, Гнедичи чего-то от ребят теперь требуют. Большего не знаю. Знала бы — сразу сказала бы. У самой душа не на месте.

Фредерику кто-то зовет от костра — кажется, Таня-Ваня. Кхазадка вздыхает, закатывает глаза, но идет. А я бездумно смотрю на пару удочек, оставшихся невостребованными. Пройдусь-ка вдоль берега, проветрю голову…

А я-то, дурак, радовался, что ситуация с «Мостом» разрешилась так просто, будто бы без последствий — вон даже выезд на рыбалку не отменили. А у нас и здесь проблемы наслаиваются одна на другую, и в Нижнем мире неладно…

Останавливаюсь, смотрю на воду. В темной глубине мелькает что-то серебристое. Сосны на том берегу стоят ровно, как солдаты. Где-то над лесом кукует кукушка. Пахнет тиной, нагретой хвоей и — от костра — ухой.

Издалека доносятся голоса — ребята друг друга подначивают, переругиваются, шутят. Всплеск и восторженный гул — кажется, кто-то все-таки вытащил крупную рыбу. Гомон, смех. Жизнь.

А я, похоже, совершил классическую ошибку начинающего стратега — недооценил противника. Безобидный раздолбай Коля меня постоянно сбивал с толку, но ведь он — просто говорящая голова и, при необходимости, разменная карта. А мозговой центр — Олимпиада Евграфовна… Но ее я тоже не воспринимал всерьез. Сложно, блин, видеть в пожилой даме опасного врага. Даже старец еще может быть грозным, а бабуля в нашей культуре — что-то плюшевое, безобидное, ну максимум — капризное и склочное…

Вот я и не просчитал ее действия, и в итоге она опережает меня на ход. Ладно, работу над ошибками потом проведу, сейчас надо спланировать ответные шаги.