Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 149

— Тихомирова Нина, студентка из Основной… мне очень хочется спросить Вашего совета… если, конечно, это можно…

Она показала на свою папку.

— Если Вы… — порывом ветра сорвало ее фразу, — мы огибали угол. Говорить было невозможно, — ветер срывал дыханье. Я предложил зайти ко мне — невозможно же в этом вихре рассматривать рисунки.

Такой обычный в былое время спрос у меня советов, сегодня удивил меня чрезвычайно. Мнение «бывшего» профессора молодому поколенью, работавшему под знаком футуризма, кубизма… всяческого «изма»?

Девушка, видимо, робела, жалась к стенке, заметно волновалась. Она мне показалась вдруг какой-то удивительно знакомой… будто я ее часто где-то видал и раньше.

— Я не хочу Вас задерживать, профессор, — лепетала Нина. Видел как она искоса оглядывала чемоданы, ящики, всю мою предотъездную укладку.

А какое-то смутно-далекое воспоминанье настойчиво старалось пробраться в память и подсказать мне наконец… да почему же так она мне знакома? г.

И вдруг я понял… это сходство… Леонардовские лики! Я вспомнил на конкурсе одну из младших… Ее! Хотел просить ее позировать… да так и не собрался.

Во взгляде что-то, неуловимое, как тайна…

Мне стало жаль ее, запуганную моим негостеприимством и я, мгновенно прогнав суровость, сказал ей просто… что-то вроде того: «Да перестаньте же смущаться… садитесь — поговорим… И… в чем же дело? Это?» — я показал на папку.

— Да, посмотрите… и скажите честно, могу ли я…. не теперь, конечно, я когда-нибудь после, научившись… создать то, что должно быть создано прекрасно. Вы когда-то сказали мне, обходя ателье с комиссией по ремонту помещений, и увидя случайно, как я… мажу, что мне нужно много работать, но что это… стоит… что… (я не смею повторить этого), но Вы тогда так и сказали, что есть в этом моем… что-то от Вашего… — Она задохнулась, остановилась… ждала.

Передо мной лежали рисунки углем наших извечных; naturmort’oв, знакомые горшочки, вазы, акварельки пестрых платков, брокатов^[229], прошедших через все решительно мастерские в различных комбинациях и видах.

Мне показалось, что Нина слегка вздохнула, — охнула, чуть-чуть привстала, — когда я взял ее большой лист конкурсной свободной темы… Я без труда узнал на нем в осеннем золоте ограду здешнего костела. Сквозь поредевший клен, на фоне голубого неба и серости каменного храма, — прекрасно изображена Мадонна… белый мрамор. Закинув скорбно голову назад, вперивши взор к кресту на храме. Так горестно-бессильно опустила, сжавши, руки. Хороши были нюансы красок, настроение, в безмолвном мраморе недвижном — движенье… сердца… Я любовался, не глядя на ошибки. Их было много… Технически тут все было ошибкой.

— Ах… это не так… очень плохо… — она вся подалась вперед, щипала пальцы, трепыхалась…

— Это не то, что я хотела… не вышло…

А я смотрел и думал: какие лица были у комиссии, принявшей конкурс при виде вот такой Мадонны? Странная идея… Я высказал ей это. Она молчала. Боролась в себе с какой-то мыслью. Потом взглянула невероятно смело, бойко даже и сказала: — Вы — все должны узнать… чтобы Вы поняли… Можно? Я ее подбодрил.

— Вот тут, — протянула она мне серую тетрадку и снова робко, умоляюще добавила — пожалуйста, прочтите! — Тут все… И Вы — единственный, к кому мне можно обратиться. Вы знаете, как у нас… в Школе… Для меня отъезд Ваш очень много значит… Нас несколько таких… без всякого руководства… Вы понимаете? — щеки ее пылали, она встала уходить и все чего-то медлила, хотела что-то еще, не находила слов как будто.

(Продолжение следует)

Отвратно пишет ручка. Ну, что мне делать? Ни пера, ни машинки. Раздражает. И холод, и теснота, а писать так хочу. Прошу очень — пришли обратно, ибо мне невероятных трудов стоит переписка с черновика. Я в этом месте сделала поправки — значит снова переписывать. Пришли, Дружок, обратно. Чувствую — ты будешь бранить. Не знаю за что — но думается так. Ты меня всегда бранишь. Обнимаю тебя, соколик.

Всего тебе доброго! Будь здоров. Целую нежно.

Оля

[На полях: ] Очень нежна к тебе… думаю так светло о тебе и ласково.

Жду скорей ответа — как ты нашел?

Ты будешь бранить м. б. за форму, а я не могу иначе — Рассказ будет целиком от Нины, а это как бы «введение».

P. S. Мне необходимо было дать обстановку, в которой заглыхала Нина, этим кратким введением — рассказом художника, я избавляю читателя от описаний обстановки. Этой «главой» кончается почти что роль художника. Все главное от Нины. Не очень бранишься?

163

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

27. XII.46

Ванечек, спасибо тебе, родной мой, за посылки — 5 шт.!! Прямо от «Деда Мороза» к Р. X.! Но какой же этот теплый и горячий даже «Мороз»! Спасибо, Ванёк! А сегодня я тебе послала «елочку». Зажги свечки и вспомни Олю. А вот тебе продолжение, но не помню, где остановилась. Кажется, словами: «…не находила слов как будто»?

— Желаю Вам всего, всего хорошего… Если бы знать, как все будет в жизни!..Счастливого пути… И много, много успеха… там…

Я дал ей руку и пожелал ей также всяких благ в ее грядущей жизни.

— А… как же я узнаю?..

Наконец выговорила она томившееся, видимо, на сердце.

— Что?.. Ах, Вашу тетрадку! Я посмотрю еще и… почитаю…

— И, знаете… — перебила она меня, оживившись… — если… прилично, если Вы найдете, что я способна для того, к чему… о чем тут все написано… — ткнула она пальчиком в тетрадку, — то Вы просто на последней страничке напишите одно только слово, «да», — и если нет, то — «нет». И я пойму и буду знать… Хорошо? Можно?

— Отлично. В квартире останутся мои родные, я распоряжусь, чтобы Вам выдали все Ваше, когда Вы сюда зайдете.

Она смущенно улыбалась, чуть уловимо…_т_а_й_н_о_й… леонардовских полотен. С этой улыбкой она и вышла. Мне стало интересно, что хочет мне она поведать, — эта новая «Мадонна Лиза» XX столетия, и я открыл тетрадку.

«Долго думала я, как объяснить мне Вам себя и вот решила, что должна рассказать все с самого начала. Только тогда все будет Вам понятно.

Еще с самого детства, как только себя запомню, — всегда я была занята каким-нибудь видом „рисованья“, от каракулек карандашами, до водяных красок, и, как мне передавали, — еще чуть лепечущим ребенком карабкалась к отцу с обычной просьбой: „папа, кукоку маиньку писа…“ и мы „писали“ и куколок маленьких, и цветы, и животных, и все то, о чем рассказывали сказки.

Помню, как горько плакала я, когда не удалась мне роза, — было мне должно быть тогда лет 6, и отец утешал меня, что можно изобразить дикую розочку — шиповник: пять лепесточков и желтое сердечко венчиком. Я успокоилась, но затаила в себе… добиться же и подлинной, прекрасной розы. И казалась она мне тогда пределом всех моих мечтаний.

Светло и радостно, как лучезарный сон, проходило мое детство. Пасмурная ли осень, суровая ли зима, — все несло свою, особенную прелесть, все было мило в нашем ласковом уюте.

А уж весной-то… бывало, мы с братишкой захлебывались от восторга, услышав первые, грохочущие по мостовой, колеса. И какую радость несли нам сборы на лето в деревню к деду! В долгожданный день отъезда, с утра уже, мы малыши стояли у решетки сада и… звонко кричали вслед мчавшимся лихачам, зазывая их везти нас поскорей на пристань. Какая радость была плыть по Волге… кормить с родителями звонко-крикливых чаек, сбегать на пристанях, чтоб наспех купить то ягод, то каких-то особенных, — казалось, — колобушек. Тормошиться, спешить — „не опоздать бы“… Гудки парохода, уборка сходней и… снова плыть в чудесном, радостном… до новых мест, к новому счастью…

Потом мы ехали на тройке от К. до деревни, верст 5 лугами и лесом. Как пахло хорошо: и дегтем, и лошадьми и кожей от коляски. Уткнешься носом и… захлебнешься этим радостным и _н_о_в_ы_м.