Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 150

Зеленью пахло, цветами, лесом… Едешь-едешь…

Издалека уже виднелась колокольня сельской церкви. Не сиделось… Как дождаться?!

На бубенцы сбегались толпой деревенские мальчишки закрыть поскорей воротца, чтобы тут же и распахнуть их перед тройкой и получить за то свою награду.

Мы узнаем их всех, неистово кричим, швыряем леденцы и пряники. Хочется выпрыгнуть и подбежать скорее к дому. Подкатывали лихо — разом осаживая тройку. И бубенцы, и смех, и крик мальчишек, прицепившихся сзади на рессорах, и лай дворняжки „Соловейки“, — все сливалось в едином гуле. И долго еще бывало поют в ногах от езды „мурашки“, а голоса кажутся глухими после бубенцов и криков.

Поцелуи, ахи, охи, удивленья: „как выросли-то, — не узнаешь!“ Открыты окна, двери, вносят чемоданы, из кухни тянет чем-то вкусным, сдобным, медом… Все разом спрашивают, рассказывают, смеются, и снова целуют и обнимают друг друга.

За чаем мне не терпится, бывало… давно [грейтится}… „Бабушка, а клушка будет?“ — „Есть, есть, двенадцать только что вылупились из яичка“. И, казалось, не дождаться заветного „завтра“, когда сразу все можно обежать и все увидеть!

Тихая ночь в деревне, ни шумочка… Не сразу и заснется в такой тиши с дороги, на новом месте… И во сне-то все, едешь-едешь…

Все это бывало ежегодно, а казалось, — будто бы вечно… — до того страшного, что пришло вдруг и все перевернуло…

Мне было неполных 10 лет, когда заболел отец. Никто не мог сперва определить его болезни, а после нас отделили, искололи прививками руки и даже ноги. В доме появилась сестра и вместе с мамой неотлучно была у больного.

Мы — дети, ничего не знали, что это все означало в каждый вечер, и каждое утро громко кричали через все комнаты свой привет отцу.

Однажды, когда кухарка Таня давала деньги соседке за купленного петуха, я услыхала, как та сказала: „Нет, нет, потом отдашь, зараза у вас…“ и швырнула петуха через забор со связанными крыльями и лапками. И мы узнали, что у отца оспа. Помню, как приходил священник и причастил его, и в тот же день приехал из Москвы специалист-доктор. И вдруг меня пронзило беспокойство, предчувствие чего-то… тоска и ужас. Стало страшно…

Я бросилась в кухне на колени и перед образом кричала, как в исступленьи: „Бог, Боженька, милый Боженька. Ты должен спасти нам папочку!“ Я билась об пол, кричала, плакала, молилась… Выскочила сестра и замахалась: „Да уймите же ребенка. Ему там все слышно!..“

Кухарка толкла в ступке миндаль на молоко, — (только его еще мог принимать тяжело больной отец), — а братишка ел жмыхи, так… ручонкой прямо… Все помню… Вот сестра вошла еще раз и что-то пытается кивком головы объяснить кухарке… Я не понимаю, но вся в нее впиваюсь, стараюсь разгадать и замираю от какого-то предчувствия страха… А она… берет меня за плечи и, отводя в сторону, к печке, дует, шипит серым теплом в ухо: „Твой папа умер“. Эти три слова. Я их и сегодня слышу».

[На полях: ] Ванёк, если празднуешь Новый год, — то шлю от всей души тебе добрые пожелания. Будь здоров.

Целую, Ванёк, тебя и еще, и еще благодарю за роскошные дары! Заголовок «Чаши» я бы дала иначе: «Onuiputtelijke Kelk»⁷²⁶. Спроси M-lle de Haas.

Целую и жду писем. Оля

Пришли обратно — у меня нет копии.

[Приписка на конверте: ] Очень волнуюсь отчего нет писем. И делаю вывод, что мой рассказ негоден.

164

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

5.1.47–6.I

23 дек. — 24 дек. 47

Дорогая моя Олюша, голубка, да пребудет Господь с тобой!.. С праздником Рождества Христова поздравляю тебя всем сердцем. Милая гуля, будь здоровенькая и бодрая, не томи себя сомнениями, волю собери и не отступай, работай с верой, не падай духом! Всего добьешься. Говорю твердо, верю в тебя. Знаю я хорошо сомнения, до сих лет. Перебори их. Искусство — всегда испытания, всегда сомнения: не сомневаются и не страшатся его (искусства!) лишь бездарные. О твоем «Заветном образе» напишу тебе, когда все узнаю. О частностях не могу в письме, — надо уйму писем, — только в личной беседе можно. _П_и_ш_и! и — не оглядывайся, а — вглядывайся. По 2-м отрывкам ничего нельзя сказать, иначе шарлатан буду. А я к тебе сознательно и уважительно подхожу, — всерьез.

Отрывки пошлю на днях, особо.

Болею, все то же, зуд…

_Z_o_n_a_ ли… — Бог ее знает. Стягивает (как и при тебе) над бровью и боровинку носа, к уголку правого (моего) глаза. И — зудит (терпимо). Ночью не слышу. Как бы омертвение покровов. Целую тебя за желание помочь в болях моих. Пришлешь от гомеопата средство — точно выполню.

Я устал. Не выхожу. Только по необходимо важному. Морозы. У меня сравнительно тепло. Работаю, снова переписываю «Пути». Из 135 стр. прежнего выжал, со вставками 75 страниц! Ку-да ярче, живей. А совершенное лишь у Господа. Ты ничего не пишешь, как провела западные праздники. Что с тобой? Почему плакала 1-го?⁷²⁷ Больна мне. Скажи, приникни… — хочу радостной тебя.

И. А. не кори, все с недостатками⁷²⁸. Да ты и ни при чем, виноват я. Я послал тебе весь труд его, дня 3 тому^729.

Навещал Виген с женкой и ее сестрой⁷³⁰. Хочет угостить оперой. Юля — заботлива. Сегодня была Ксения Львовна, принесла цветы и гостинчика, трогательна. Получил приветы из Мюнхена: да, все новые читатели… слава Богу. Значит, мое что-то _д_е_л_а_е_т_ в сердцах. _В_и_ж_у_ все больше. И это дает упор, хотя в работе я всегда был упорен. Теперь — еще строже к себе. Художница из Холливуда⁷³¹ — писал тебе — удивительно умно и сердечно высказалась⁷³², и я вспоминаю твое первое письмо.

Милая гулечка, возьми себя в крепкие руки. Почему не пишешь о сердце, о здоровье? Прошу, скажи.

Писал: венгерка и фуфаечка чудесны, как раз! Нарядный я. Обо мне голландском — только когда будет повод. За-чем посылаешь деньги издательству? Не посылай, я сочтусь, мне зачтут в авторские экземпляры. И не утомляй себя хлопотами обо мне, — все придет в свой срок.

Почему плакала? У тебя нет оснований говорить, что твое начало мне не по душе. Могу судить лишь о целом. И говорю: п_и-ш-и!

Я переписываю «Пути» с охотой. В Мюнхене предлагают издать 2 ч. «Лета» по-русски, но я отклоняю: м. б. здесь на днях вырешится.

Ольгуночка, помолись за меня и за себя!.. Я хочу _т_в_о_е_й_ молитвы. О, как хочу, чтобы ты была радостная, девонька милая! Не спрашивай издателя о «Путях». Не надо, я _н_е_ хочу навязывать… — пусть — _с_а_м_о, как всегда было.

И — будет. Рано ли, поздно ли, если стоит того. Никогда себя не обольщаю. Нет. Две книги послал — м. б. эти переводы тебя удовлетворят.

Ну, дай д-ру Klinkenbergh’y: _д_л_я_ постижения нашего русского _г_о_р_я. Если дойдет до его сердца (и ума, а он, конечно, и умен) хорошо: он влиятелен, и поделится воспринятым со многими. Это не для меня, повторяю, а для — постижения русской казни, мученичества. На «Козлиху» плюнь. Я узнал, что — д-мо, не перевод. Предоставь полную свободу выбора и суждения о моем — А. Схот. _Д_о_й_д_е_т_ до нутра — будет переводить. Но знай: я очень ценю твою заботу, и счастлив, что ты — _т_а_к_а_я_ как я тебя узнал, — любишь _м_о_е, и _п_о_н_и_м_а_е_ш_ь_ предельно-чутко. Исследование И. А. — редкостное. Ум, точность, _ч_у-т_ь_е. Он понимает Искусство. Да. Бунина очень верно дал. Бунинская «Лика» — (II ч. «Жизни Арсеньева»⁷³³) — _п_р_о_в_а_л. Только что [прочел] — и поразился, как же его _н_а_д_о_ судить!

А на И. А. не серчай. Слабости человеческие… Да-а… что поделаешь.

Гулечка, прости, я устал… о-чень устал твой Ваня. Вот и в церковь не иду, не могу… полулежу… Но вечером (сейчас 6 ч.) — попишу…

Целую тебя и благословляю. Не унывай: стыдись глупая… все имеешь, все умеешь… — делай!

Я тебе послал цветочек.