Марина Цветаева. Письма 1933-1936, стр. 158

— Ну*, ладно. —

Из Вашего письмеца вижу, что переписку нашу Вы решили закончить.

Что до встречи — поскольку я Вам нужна, я всегда Вам рада. Но если Вы приходите ко мне — чтобы благодарить — бросьте! Единственная благодарность, которая мне не в тягость, это — чистая радость дару <зачеркнуто: (и владение им — себе на здоровье)> радуйтесь мне — вот и будет благодарность. И так как мой дар был — моя душа — радуйтесь ей без меня, которую моя душа не спросила.

но благодарность — оставьте: единственную. <…>

<нрзб>

но если мое, нужное Вам равенство сводится к желанию выразить как благодарность — мне благоверной — не нужна, предположим, что Вы уже поблагодарили, а я — уже выслушала. Помните, как в балладе:

и еще:

и даже:

Blut — Lied — Flut — все это одно

                       лишь бы — dringt. [2018]

А та*к я еще Ваш — в прошлом — должник!

                                       МЦ.

Печ. впервые. Письмо (набросок) хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 27, л. 88–88 об.)

101-36. А.С. Штайгеру

23-го Октября 1936 г.

На Ваше короткое письмо многое можно было бы ответить, но так как оно, по-видимому, нашу переписку заканчивает, то отвечу на единственное в нем в ответе нуждающееся <сверху: требующееся> — ответа не требующее. Можно ли Вам придти ко мне в Париже, чтобы выразить свою благодарность на словах? <поверх строки: Вы спрашивали меня разрешения можно ли Вам навестить меня.>

<зачеркнуто: Нет, мой друг, я вполне удовлетворена Вашим письмом>

<зачеркнуто: Благодарить — за что? Мне кажется — и оправдываться трудно, и>

Нет, мой друг, не надо, мне этого совсем не надо, не надо — потому что не за что.

Но так всегда благодарят — каких-то дальних патронесс.

Это Вы сами решите.

Нет, мой друг, я вполне удовлетворена Вашим письмецом: и письмо и книгу Вы получите — и благодарите — и все в порядке.

А приходить Вам ко мне или нет — это Вы сами решайте, <зачеркнуто: хорошенько подумав, и даже — задумавшись.> Человек, который сам прерывает беседу, не должен спрашивать другого — что ему дальше делать. Здесь я ни помочь, ни посоветовать не могу. И если я на Вашу отписку отозвалась, то только потому что всегда отвечаю на каждый оклик, поскольку она не явное оскорбление или издевательство.

Ваше письмецо вежливо, и Вы в нем спрашиваете <поверх строки: в нем есть вопросы>. Вот и ответ.

Печ. впервые. Письмо (набросок) хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп, 3, ед, хр. 27, л. 89).

102-36. П.П. Балакшину

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

25-го октября 1936 г., суббота

— На такое письмо нельзя не отозваться: если бы я на такое письмо могла не отозваться, я бы не могла написать Нездешнего Вечера и, следовательно, такого письма — получить.

Если бы я могла Вам не ответить — Вы бы не могли мне написать.

Такой отзвук — дороже дорогого. Рука через океан — что больше?

Рада, сердечно рада и Вашей зависти, которая есть не зависть, а чистый восторг, чистейшее из чувств.

Еще одному рада, что Вы из Нездешнего Вечера отметили не Кузмина, не фигуры несхожих друзей (кто «Леня» — Вы наверное догадались: лицо историческое и даже роковое) [2019]… а скромные, второстепенные, еле выведенные мною из уже вечного тумана фигуры моих дорогих редакторов, которые столько сделали добра писателям и особенно поэтам, и которых все забыли.

Вам спасибо — мы им позавидовали!

А теперь, после благодарности, просьба. Вы бы мне очень удружили, если бы — из Вашей колумбовой земли — на Вашем редакторском бланке (NB! сейчас объясню) написали бы несколько удовлетворенных слов о моей прозе — Современным Запискам. Каждый раз, когда посылаю свою прозу (да и стихи!) — мука настоящая. Здесь сократят, это уберут, это не относится к теме, то носит частный характер — там мне выбросили всю мать поэта Макса Волошина, выросшую на коленях пленного Шамиля, настоящую героиню романа, и, еще лучше, лесковской повести, — там, например, пытались выключить (и только письмо из заграницы — а именно: Штутгарта [2020], подписанное рядом лиц, подействовало) весь конец (конец поэта и конец вещи) моего Живого о живом (о М<аксе> Волошине), от последних слов поэта: — Схороните меня на самом высоком месте — до этих похорон его на головокружительном утесе в скале. Так, например, не взяли («читателям неинтересно») мою встречу с Блоком, с собственноручной записью моей тогда шестилетней дочери о Блоке [2021], — так и лежит вещь, никому не понадобившись [2022], а была она (да и есть) ничуть не хуже Пленного Духа или Нездешнего Вечера, а по теме (Блок) м<ожет> б<ыть> и покрупнее.

Дело в том (это совершенно между нами), что редакция С<овременных> 3<аписок> состоит из общественных деятелей, о Максе Волошине, напр<имер>, Осипе Мандельштаме и т. д. от меня слышавших впервые, а Белого знающих по берлинским скандалам: исступленным его танцам, пьянству и т. д.

Ваш отзыв, как редактора, да еще из такого далека, мне будет большим подспорьем. Я очень одинока в своей работе, близких друзей, верней — у нее (моей работы) среди писателей нет: для старых (Бунин, Зайцев и т,д.) я слишком нова (и сложна), для молодых — думаете: стара? — не-ет! слишком сильна (и проста). «Молодые» в большинстве — эстеты и воспевают неодушевленные предметы, либо — самый одушевленный из них — человека превращают в неодушевленный предмет. Мне здесь (и здесь!) ни с кем не по дороге.

Мне, например, страшно хочется написать о Пушкине — Мой Пушкин — до-школьный, хрестоматический, тайком читанный, а дальше — юношеский — и т. д. — мой Пушкин — через всю жизнь — Вы же знаете, как я пишу — но поймите: буду работать по крайней мере месяц, поёт — Я, работаю: всем существом, ни на что не глядя, а если и глядя — не видя — а могут не взять (как не взяли моего Блока), а у меня же столько невзятых рукописей. Просто — руки опускаются.

Если бы Вы, например, посоветовали (Современным> 3<апискам> — в виде пожелания (да еще на бланке, да еще на машинке!) — «…Хорошо бы если бы Ц<ветае>ва написала о Пушкине». На них такие вещи (со стороны — да еще из другой страны — не говоря уже о другом материале) производят неотразимое впечатление [2023].