Марина Цветаева. Письма 1933-1936, стр. 157

Я хотела — оба (и шагать, и греть), Вы хотите — одного, пусть будет та*к, пусть будет как Вам нужно, всё, что Вам нужно, то, что Вам нужно, та*к много — та*к мало — как Вам нужно. Во весь рост я живу в стихах, в людях — не дано, и меньше всего (как ни странно) дано в любимых — нам — быть и жить. Друзьям от нас не больно, мы можем им говорить всю правду, не страшась — живого мяса. Я хотела Вас не только сыном, не только любимым, а еще — другом: равным. Но пора понять, что для себя мы ничего не должны хотеть, даже нашей радости чужому росту, что и это — себялюбие («другому — как себе» — нет: другому — как ему) пора принять, что любовь — окончательное и единственное нам на земле данное небытие: не будь, иначе ты другого заставляешь быть — «не даешь ему жить» (небыть).

И — возвращаясь к Вашей боли: — мой друг, после Вашего письма о 3-м часе утра за 10-й чашкой кофе — у меня и мысли не могло быть, что что-нибудь — от меня Вам может сделать больно. Это письмо меня так предельно упраздняло. Я написала Вам — для очистки совести, воззвала — с последней и малой надеждой быть услышанной, сказала — потому что не могла не сказать. Вы мне в этом письме сказали, что Вы — после двух месяцев дружбы со мной и со всем будущим этой дружбы — мертвый, и я, как всегда, поверила, а мертвому больно быть не может, потому что ему уже было больно, та*к было — больно — что и стал мертвый. Гарантия. Думать о том, что я могу Вам сделать больно — после такого Вашего заявления — было бы самомнением, а если б Вы знали — как я от него далека!

Мой друг — совершенно уже по-иному — без той радости — но может быть еще глубже и моее —

Я Вас из сердца не вырвала и не вырву никогда.

Вы — моя боль, это был мой первый ответ на то Ваше письмо, я сразу поняла: — беда! И с тех пор — почти непрерывная боль: сначала Вы сам, потом операция и страх за жизнь — потом известие об ухудшении — потом известие о почти-приезде в С<ен->Пьер — потом разминовение с моей Швейцарией — потом конечный удар — последнее письмо: перспектива Вашего Монпарнаса и расписка в смерти… Потом — молчание на стихи, которого я не могла принять иначе, как оскорбления, в моем лице, всех поэтов… И, наконец, последняя боль — что невольно, невинно — только тем, что встала во весь рост — на секунду распрямила наклон своей нежности — и сказала во весь голос — на секунду вышла из того вполголоса нежности — Вам сделала больно: только тем, что на секунду была — всей собой.

Родной, неужели Вы думали, что это так просто: очаровалась — разочаровалась, померещилось — разглядела, неужели Вы правда поверили — в такую дешевку?

Конечно, не напиши Вы мне, я бы Вам не написала — никогда (я себя знаю) ибо в Вашем молчании было оскорблено бо*льшее меня, то — за что жизнь отдам, — в моем лице (я — последняя моя забота!) — все та*к оскорбленные до меня: от Франца Шуберта, чья любовь не понадобилась [2004] — до le petit Marcel [2005]… в этом молчании было оскорблено всё мною на земле любимое — обычным оскорблением — незаслуженного презрения. И такое прощение было бы предательством.

Но, если бы Вы мне даже никогда не написали, и этим лишили меня возможности когда-либо окликнуть Вас — у меня навсегда, всюду, даже с очередной горячей головой на груди, в этой груди осталась бы трещина.

Не надо — другой головы. Ибо — верьте мне — я человек такой сердцевинной, рожденной верности, такого единства, что — вовсе не уверенная, что это другому нужно или хотя бы — радостно — одна, для себя, из-за себя, сама с собой, сама перед собой, в силу своей природы не могу раздвоить своего существа иначе чем та река в моих стихах: чтобы остров создать — и обнять [2006]. (Как я счастлива, что это точнейшее подобие мне дали — Вы! И как я Вам за него благодарна.)

Я ухожу от человека только когда воочию убедилась, что я [2007] (такая как я есть) ему не нужна — просто по бессмысленности положения. Но до этого — много еще воды утечет — и беды притечет!

Итак —

                                       М.

<В черновой тетради приписка:>

Отослано 1-ro Октября 1936 г., вечером, вместе с Ch<evalier> des Touches [2008].

(PS. Это я уже для себя при перечитывании).

Это называется — как в действительности — давайте помиримся (а я хотела — померимся) [2009].

Впервые — «Хотите ко мне в сыновья?» С. 70–74. СС-7. С. 619-622. Печ. по СС-7.

98-36 А.Э. Берг

Vanves (Seine)

65, Rue. J<ean->B<aptiste> Potin

30-го сентября 1936 г.

                         Дорогая Ариадна,

Почему Вы ни разу не отозвались — голосу не подали за все лето? Писала Вам дважды: из Moret и из Савойи. Неужели Вам было так плохо, что даже мне не захотелось написать??

В 20-тых числах мы с Муром вернулись из Савойи — и я все надеялась на весточку от Вас — но вместо Вашей получила наконец (4 месяца спустя!) от Люсьена, но — если бы Вы знали какую никакую: Ch*re Madame и — pardonnez — и enchant* — в таком роде, а какие, по существу, всё слова и вещи — чудесные: и ch*re и ma dame (Dame!) и pardon и enchantement [2010], но не дано людям осознавать что* говорят! Ни — чувствовать.

Итак, дорогая и неверная Ариадна, как видите — не сержусь, а верю, люблю и надеюсь (вчера как раз был этот тройной праздник) [2011].

Если Вы нынче — 18-го русск<ого> сентября — имянинница — поздравляю и желаю.

                                       МЦ.

Мур завтра идет в школу, и мы вчера купили пуд тетрадей — еле дотащили.

Он очень приветствует Вас и девочек.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 75. СС-7. С. 507. Печ. по СС-7.

99-36. Б.Г. и Е.И. Унбегаун

Ждем вас в четверг, 8-го, (Сергиев день: 25-го русск<ого> сентября) [2012] к 7 — 7 * ч<асам>.

Обнимаю и радуюсь.

                                       МЦ.

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

5-го сент<ября>1936 г., понед<ельник> [2013]

— Одевайтесь потеплее!! —

Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. С. 279. Печ. по тексту первой публикации.

100-36. А.С. Штайгеру

21-го Октября 1936 г. [2014]

Сердечно рада за Вас — что все так оказалось, а не по-другому, — слишком выходит по-обычному, пошлому, мужскому, по-обычному бездуховному. Теперь Вы оказывается — только легкомысленный, уезжать не оставляя адреса и, так, заезжать дальше, имея все основания предполагать, что мое письмо Вам жест, и, в письме, живой <пропущено слово> — человек, ибо что* письмо, как не протянутая рука, — жест, к которому не приравняю ни один из человеку данных…