"Фантастика 2024-149". Компиляция. Книги 1-24 (СИ), стр. 1437
А еще я хочу эту женщину, здесь и сейчас. И это усложняет все в миллион раз сильнее.
Морган и не догадывается о моей внутренней борьбе, отвечает спокойно:
— Отвлекся. Хочет устроить вам круиз.
— Нам? — переспрашиваю.
— Студентам. Месяц на борту космического лайнера: практика и подарок от будущего президента в одном флаконе.
Даже боюсь представить, сколько это стоит — Тайлер щедр.
— Полагаю, это входит в программу предвыборной кампании?
Морган смотрит снисходительно, фыркает.
— Спрашиваешь. Он теперь, наверное, и в туалет ходит строго по программе предвыборной кампании. — И замолкает.
Черт, и как мне ее разговорить, чтобы не вызвать подозрений?
Выбираю нейтральное:
— Он ведь победит?
Миранда раздумывает пару секунд, прежде чем ответить. Устраивается поудобнее, вытягивает ноги и теперь болтает ими в воздухе.
— Думаю, победит. Но впервые победа достанется ему нелегко.
— Лукас Ньюман?
Морган смотрит на меня говорящим и одновременно осуждающим взглядом: «И ты, Брут?»
— Даже ты уже проникся?
Тут нет смысла лгать.
— Весь город пестрит его лицом. А люди болтают.
— Да уж. — Капитан кривит губы. — Надеюсь, люди не ошибутся. Рикардо — тот еще мерзавец, но Лондор он любит и перегрызет за него глотку любому, а Ньюман — так, фантики от конфет — его обещания. Мы все здорово влипнем, если он придет к власти… А-а-а, хватит! — Передергивает плечами. — Уже не могу об этих выборах. Всю кровь свернули. — Спрыгивает на траву.
Тоже встаю.
Надо бы порасспрашивать ее еще, но мне и так тошно от необходимости что-то вынюхивать хитростью. А еще меня бесит, что я не могу притронуться к женщине, которая мне по-настоящему нравится впервые за долгое время. Потому что вру ей и потому что она мой преподаватель, и мне еще учиться у нее и учиться. Если дернусь, то все испорчу.
В этот момент ветер таки ухитряется пробраться между деревьев. Сильный порыв поднимает с земли листья и пыль. Морган прикрывает глаза ладонью, а когда убирает руку от лица, смотрит на меня и начинает смеяться.
— Что? — спрашиваю с улыбкой. — У меня выросли рога?
— Почти. — Шагает ко мне, еще, привстает на цыпочки, тянется и убирает крупный сухой лист прямо у меня с макушки.
Зря Морган это делает, потому что между нами теперь считаные сантиметры. И тем более зря она быстро не возвращается на свое предыдущее местоположение, а зачем-то замирает, глядя мне прямо в глаза.
К черту!
Напряжение последних дней дает о себе знать. Мне до чертиков надоело играть под чужую дудку и действовать со свободой жертвенной овцы. Я хочу делать то, что… хочу.
Не думая о последствиях и о возможной ответной реакции на свои действия, сгребаю Миранду в крепкие объятия и целую в губы. Жадно, требовательно.
Вокруг нас ни души, за нами не следят, мне не списать свой поступок на сделку и игру ради свидетелей. Свидетелей нет, никого нет, и мозгов у меня, судя по всему, тоже нет.
Но Морган не вырывается и не отвешивает мне пощечину, а отвечает. Обвивает мою шею руками, прижимается всем телом.
Ее руки первые оказываются под моим тонким свитером, который я сегодня второпях на себя напялил, проводят по животу, груди. Больше не сдерживаюсь, моя куртка улетает с плеч Морган на землю, а кнопки ее формы расстегиваются поразительно легко и быстро.
В первый раз я беру ее прямо на капоте флайера, на котором мы только что восседали. Потом — на все той же пресловутой куртке, брошенной на траву. Продолжаем уже в салоне летательного аппарата.
Не знаю, сколько это длится, потому что это чистой воды умопомрачение. И от того, что оно взаимно, крышу мне сносит еще сильнее.
Глава 20
Морган
Когда возвращаюсь домой, уже очень поздно. Темно, дом спит.
Открываю и закрываю дверь, стараясь не шуметь. Попить и убраться в свою комнату — все, чего я сейчас хочу. Пить… В последний раз я испытывала такую жажду, только когда мы с Александром потерялись в пустыне. Александр… Нет, не думать. Не сейчас.
Не спеша, стараясь двигаться бесшумно, направляюсь в сторону кухни. Не хочу, чтобы кто-то из мальчишек знал, во сколько я вернулась и особенно — увидел, в каком состоянии.
Но мой день сюрпризов не желает заканчиваться, хотя уже почти что за полночь: из кухни навстречу мне выныривает темная фигура.
— Чего крадешься? — спрашивает тень голосом сына прежде, чем я успеваю испугаться.
Че-е-ерт.
— Не хотела разбудить, — отвечаю, как надеюсь, спокойно. — А ты чего в темноте?
— Не знаю, — откликается Лаки. — Ходил попить. В кухне светло и от подсветки техники. А тут, чтобы не споткнуться, хватает света фонарей с улицы.
Он прав: я хорошо вижу очертания его фигуры. А вот лица — нет, и это замечательно, значит, Лаки тоже не видит выражение моего. А еще, когда я только оделась и посмотрела в зеркало заднего вида во флайере, мои подбородок и шея были насыщенного красного цвета — как назло, именно сегодня Джейс не был гладко выбрит. Полагаю, краснота уже успела сойти, но лучше не рисковать.
— Если темно, давай включим свет? — предлагает Лаки, и вижу, как он тянется к выключателю.
— Спать иди, — прошу. Его рука замирает. — Я мертвецки устала. Не хватало мне еще яркого света по глазам.
Сын опускает руку, но не трогается с места.
— Мам, ты в порядке? — спрашивает с тревогой в голосе.
Я не в порядке. Совсем.
— В порядке, — заверяю.
Лаки всегда был очень чутким мальчиком, с самого детства тонко улавливал любые мои настроения. Вот и сейчас безошибочно понимает, что у меня что-то произошло. Только он, должно быть, думает, что что-то плохое. А я… Я не знаю, плохое ли. Но и похвалить себя за сегодняшний поступок не могу.
Повисает пауза.
— Иди спать, — повторяю устало. Лаки меня знает: он поймет и не станет настаивать на откровенности.
И я права, потому что тоже его прекрасно знаю.
— Спокойной ночи, — негромко произносит сын и проходит мимо меня к лестнице, ласково проведя ладонью по плечу в знак своей молчаливой поддержки.
Как же я его люблю. Что бы я без него делала…
Так и стою, привалившись плечом к дверному косяку, пока шаги Лаки не смолкают на втором этаже. А потом опрометью бросаюсь на кухню, будто бы за мной гонится тысяча чертей. Хватаю графин с водой, наливаю в стакан, выпиваю залпом. Но мне и этого мало: отставляю ненужную тару и пью прямо из графина. Жадно. Много.
Я действительно словно побывала в пустыне. И у меня ощущение, что, как и тогда, я снова падаю в пропасть с откоса. Качусь кубарем по склону, царапаясь о сухие ветки и камни, ломаю о них ногти в попытке зацепиться и остановить свое падение. Вот только Александра больше нет, и никто не поймает меня на самом краю, не протянет руку помощи.
Возвращаю пустой графин на стол, а сама упираюсь ладонями в край столешницы, широко расставив руки, и опускаю голову, зажмуриваюсь.
Александр… Сколько лет прошло, а я чувствую себя предательницей. Впервые за эти чертовы четырнадцать лет у меня ощущение, что я изменила ему с другим мужчиной!
Мертвым изменить нельзя, сказали бы Мэри Морри и вся остальная толпа моих предыдущих психотерапевтов. И да, черт возьми, они были бы правы. И рассудком я это прекрасно осознаю, но сердце считает иначе. Сердце, в котором долгие годы не было места ни для кого другого, кроме Александра Тайлера, моего Александра.
Выдыхаю, собираюсь с силами и отрываюсь от стола. Нужно идти к себе, спрятаться, закрыться. Не хватало еще, чтобы Гай тоже решил спуститься попить и застал меня в таком состоянии. Гай не Лаки — он не поймет, испугается, напридумывает себе чего-нибудь и будет переживать. Поэтому лучше предотвратить, чем расхлебывать последствия.
Стараясь ступать бесшумно, поднимаюсь по лестнице.
Веду ладонью по теплым деревянным перилам и в сто тысяч сотый раз представляю, сколько раз Александр проделывал этот путь до своей спальни на втором этаже. Держась за эти самые перила, ступая по этим самым ступеням.