1000 не одна ложь, стр. 36

Когда судороги стихли и лихорадка отступила, нагрянула тишина, ему стало еще страшнее, он каждую секунду опускал голову к ней на грудь и прислушивался к ударам сердца. Ничего, едва Альшита откроет глаза, ибн Кадир больше никуда ее не отпустит. Она будет постоянно рядом с ним, куда бы он не поехал. Сидел на шкурах, прислонившись спиной к каменной стене, и смотрел на прозрачное лицо Альшиты, на длинные ресницы, изогнутые кверху, на темные круги под глазами и резко выступающие скулы, на слегка синеватые губы и очень тонкие запястья рук, которые его пальцы могли бы обхватить двойным кольцом. Он гладил ее руку осторожно кончиками пальцев, трогал лицо, убирал за уши слипшиеся пряди волос. В ожидании, когда откроет глаза, в ожидании приговора, который вынесет ему… ведь это его вина. Но она не приходила в себя, а старая ведьма не могла сказать ничего внятного по этому поводу, и Аднану хотелось задушить суку, вытрясти с нее всю душу. Но нельзя… пока нельзя. Нужна она ему… его девочке нужна. И сын шейха терпеливо ждал. Лежал рядом и прислушивался к малейшему шороху или отпаивал Альшиту настойкой, которую каждый день варила знахарка. Вливал через тонкую соломинку в чуть приоткрытый рот молодой женщины, а потом привлекал к себе и гладил ее волосы, вдыхая едва уловимый любимый запах, который спрятался за невыносимым запахом болезни, но ему не мешал ни тот, не другой. Даже если бы она гнила заживо, для него все, что касалось ее, было бы самим благословением.

«О, Аллах, если это и есть любовь, то нет в ней ничего красивого и святого, она ужасна, она уродлива и мучительна, как самая жуткая и смертельная агония без конца и края!».

А потом снова смотрел на ее лицо и противоречил сам себе. Нет. Не ужасна, а красива, как первый снег, как ночное небо, которое укрыли от него и спрятали под тонкими веками и белоснежными пушистыми ресницами. И Аднан не мог даже представить, что после этих жутких двух ночей борьбы его девочка все же не сможет противостоять и уйдет от него. Ускользнет как песок сквозь пальцы. Но разве не его называют самим дьяволом, разве он не сможет сжать в кулаке проклятую горсть собственного счастья?

Но он запрещал себе даже мысль об этом допустить. Когда-то его мать говорила, что в ее стране не принято думать и говорить о плохом. Что, если произнести плохое вслух, оно обязательно случится. И он верил… и в то же время ужасно боялся, что его мама куда-то исчезнет, что он слишком сильно ее любит, и что-то злое ее сможет у него отобрать. А потом клял себя за то, что так думал, ведь мама говорила, что нельзя призывать плохое… Но, когда стал взрослым, понял, что плохое призвать невозможно, все зло живет в самих людях, и они изрыгают его наружу рано или поздно, в открытую или за спиной. Маму Аднана убила человеческая зависть, ревность и злоба. И отец не смог ее уберечь и спасти… или не хотел. Смерть матери Аднан ему так и не простил… а сейчас понимал, что он сам не лучше своего отца. Такой же эгоистичный и недальновидный идиот, который забыл, где живет на самом деле зло и на что оно способно. Но были мгновения, когда внутри задыхался от паники тот самый мальчик и изо всех сил гнал от себя плохие мысли, верил, что если не думать, то выживет его белоснежная Зима.

Аднан ненавидел ждать. Всю свою жизнь он ничего и никого не ждал. Если только выжидание не являлось его личной военной стратегией. И ибн Кадир мог только слушать слова старой Джабиры. А она уверяла его, что кризис миновал и Альшита скоро придет в себя. А он не верил, смотрел на ее бледное лицо, на подрагивающие веки и хотел орать от бессилия. Ложился рядом с ней, чтобы снова и снова гладить ее скулы и шептать ей по-русски каждый раз одно и то же.

– Не отпущу тебя… слышишь? Никогда и никуда не отпущу, никому не отдам. Изрежу себя на куски, чтобы с тобой от боли корчиться, но не отпущу. Люблю тебя… слышишь, упрямая, ледяная, жестокая девочка. Люблю тебя. Открой глаза… посмотри на меня. Назови, как хотела назвать когда-то. Пусть не сегодня, не завтра. Тебя веками ждать готов. Только открой глаза, умоляю.

Он никогда и никого не умолял. Не просил. А ее впервые в жизни молил и не жалел ни об одном сказанном слове. Ему даже казалось, что пока она слышит его голос, у него есть надежда. Когда все же уснул, измученный двумя сутками ожидания, среди ночи подскочил как ошпаренный, чтобы с ужасом прислушиваться к ее дыханию.

Она вернулась неожиданно и даже страшно, сначала выгнулась дугой, широко открыв рот и хватая воздух сухими губами. Ни крика, ничего, только это дыхание ненормальное и судорожные попытки заглотнуть побольше воздуха. От ужаса у Аднана свело все тело, он подхватил ее, удерживая в объятиях и всматриваясь в лицо, глядя на то, как хаотично вздымается и опускается ее грудная клетка, пока она наконец-то не сделала глубокий вдох уже без хрипа и не выдохнула, ослабевая в его руках и заставляя ледяной пот градом покатиться по спине.

Аднан с облегчением положил ее обратно на шкуры и прилег рядом, закрывая глаза и ощущая, как безнадежная усталость накрывает его с головой. А потом почувствовал, что она открыла глаза. Почувствовал, и все. Вскочил как ошпаренный, склоняясь к ней, облокачиваясь на руку и лихорадочно всматриваясь в ее лицо. Чувствуя, как внутри все замирает, когда тонкие веки приоткрываются и он видит эти темно-синие глаза, полные боли и отчаянной усталости. Он хотел закричать и не смог, только судорожно выдохнул и замер, не в силах даже моргнуть, чтобы не упустить момент ее пробуждения. Наверное, он улыбался… скорее всего, улыбался, потому что потом физически ощутил, как эта улыбка слазит с его губ вместе с мясом, потому что она двинула губами, но не сказала ни слова, не пошевелилась, не двинула даже пальцем, а из глаз по щекам потекли слезы… И он все понял. Права была старая тварь… Праваааааа, чтоб ее дьявол разорвал. Рывком приподнял Альшиту и к себе придавил, впиваясь руками в волосы и пряча ее лицо за воротом своей распахнутой рубашки.

– Все хорошо будет, я тебе обещаю. Все будет хорошо.

На улицу выскочил, чтобы воздух ртом хватать и не чувствовать ни одного вдоха и выдоха. К ведьме подскочил и за плечо к себе развернул.

– Я предупреждала…

– Плевать. Ты скажешь, как поставить ее на ноги. Ты, сука старая, в лепешку расшибешься, но поможешь мне ее заставить ходить, говорить и двигаться.

– Помогу…. может, и случится чудо.

– Чудом будет, если ты останешься цела. Я за каждый день без успеха с тебя квадрат кожи срезать буду!

Но знахарка даже глазом не моргнула.

– Если бы клочки моей кожи помогли ей встать на ноги, я бы дала тебе столько, сколько надо. Есть шансы, что поправится. Рано еще. Ты думал, вскочит со шкур и танец живота тебе отплясывать будет? Она с того света вернулась. Мало кто, побывав там, обратно приходит. Время надо. Терпение. Лечение. Я скажу, что делать будешь, и, может, встанет она… а может, и нет. Обещать ничего не буду.

Стиснул челюсти, сдерживаясь, чтоб не тряхнуть ведьму наглую, но вместе с тем ощутил и восхищение ее смелостью. Нравилась ему Джабира. Настоящая, искренняя и честная. Нет в ней лести и трусости. Оттого и жива до сих пор. Уважает ее сын шейха и покровительство свое дал много лет назад именно за это.

– Говори, что делать надо. Все сделаю.

***

И он делал. Сам не думал, что способен на такое дьявольское самообладание и терпение, не представлял, что ради нее на все готов. Ведь не мужское это дело и уж точно не для сына шейха, а ему было плевать. Гордость царская сдохла давно где-то между первым днем ее мучений и вторым. И к дьяволу ее.

Каждый час руки и ноги Альшиты растирал мазью вонючей, как гниющая плоть, потом все тело массировал, косточка за косточкой, мышца за мышцей. Кровь разгонял, заставлял работать конечности, сам сгибал и разгибал пальцы, кисти рук, локти и колени. Упрямо и каждые пару часов.

В глаза ей старался не смотреть, потому что там его поджидала персональная казнь. Не было в них ничего кроме ненависти и боли, в глазах этих… и он признавал за ней право себя ненавидеть. За унижение, что полностью ему подчиняется, за то, что беспомощной ее видит, голой, исхудавшей, в самом неприглядном свете. А для него самом прекрасном из всех, что существуют.