1000 не одна ложь, стр. 35

И желание наконец-то получить вожделенную плоть периодически сводило с ума, застилало пеленой глаза, а он сдерживался. Впервые. И не знал почему… Задавал себе этот вопрос сотни раз и не получал ответа от себя самого. Ему хотелось испытать с ней то самое чувство снова и снова. Чувство, когда она тянет его к себе сама и сама целует в губы. Хотел слышать свое имя ее голосом. Потому что лишь она осмеливалась нагло называть его по имени и все еще не поплатилась за это.

Она не смотрела на него покорно. Ни разу не смотрела… но она единственная, кто смотрела на него, как на мужчину, равного ей. Не Господина, не покровителя, а именно на мужчину. Так, как смотрят женщины из ее мира на своих мужчин. Когда желают их просто потому, что желают, и не по какой другой причине. Аднан видел этот взгляд, и его трясло от бешеных эмоций, от понимания, что если это все сломать и раздавить, то он больше никогда не увидит этого взгляда.

Страх он мог получить от кого угодно, и от нее в том числе. В два счета. Поставить на колени, показать, что значит физическая сила и боль… но Аднан жаждал иных взглядов и иных эмоций.

Стоны ее хотел, губы сминать своими и вбиваться между ними жаждущим языком. И чтоб ее язык порхал в ответ так осторожно и неумело. И чтоб сердце билось в его ладонь от волнения и возбуждения, а не от ужаса.

То, что ему давала Альшита, было намного острее всего, к чему он привык до этого. Она опьяняла его сильнее того алкоголя, и он сравнил бы ее с наркотиком, если бы знал, с чем сравнивать.

И когда гонец прискакал и сообщил, что деревня горит, ему показалось, что он сходит с ума. В его голове не возникло мыслей о своих людях, о потерях, ни о ком, кроме нее. В груди впервые рождался страх. Липкий, холодный, неведомый никогда ранее после смерти его матери.

Он начал бояться потерять свой наркотик. Бояться до такой степени, словно точно знал, какой жестокой станет его ломка без нее. И когда искал ее, врываясь в горящие дома, и не находил, и когда этот самый страх лишил его разума, и он рыскал, как обезумевший зверь, принюхивающийся к запаху своей самки. А когда нашел, был способен убивать ублюдка голыми руками. Потому что кто-то осмелился посягнуть на то, что принадлежит ему, осмелился угрожать его женщине, осмелился захотеть лишить ее жизни.

Очнулся посреди ночи с задурманенной травами Икрама головой и тут же осмотрел помещение вокруг – ее рядом не оказалось. И снова ни одной мысли, кроме того самого страха, отнимающего способность чувствовать боль. Вскочил с постели и вышел на улицу, набирая полной грудью все еще пропитанный дымом воздух, невольно прижимая к груди ладонь и чувствуя, как немеют от слабости конечности. Осмотрелся вокруг… и заметил Икрама, сидящего у костра, прикармливающего кусками мяса оголодавшего Анмара. Направился к нему и махнул рукой, когда тот в почтении встал и склонил голову. Но лекарь даже не пошевелился, продолжая смотреть себе под ноги, и Аднан остановился напротив старика, понимая, что тот чувствует за собой какую-то вину.

– Она здесь, мой Господин… ваше право наказать меня и даже казнить… мне не хватало рук. Она не наша. Вызвалась помогать, и я позволил.

Начал опускаться на колени, но Аднан удержал его за плечо.

– Что значит – вызвалась помогать?

– Пришла ко мне и попросила ухаживать за ранеными, а мы с Казимом не справлялись. Она провела здесь целый день… и я думал, вы проспите до утра.

– Где она?

Очень тихо, но старик в эту же секунду зашептал молитву и сложил вместе обе руки.

– Я сейчас отведу… она спит. Устала. Много раненых, много операций. О, мой Господин, я так виноват. Велите меня наказать.

Идет впереди Аднана, который все еще держится за грудь и следует за знахарем, не веря своим ушам. Разве девчонка не говорила, что боится крови и боли? И как посмела вызваться помогать без его ведома? Касаться других мужчин и видеть их голые тела! Но вместе с этим снова поднялась эта необъятная волна восхищения, она захлестывала и топила собой все иные эмоции. А когда увидел Альшиту, спящую на подстилке вместе с маленькой осиротевшей Аминой, волна расплескалась внутри огненной магмой… Знахарь поспешил ретироваться, продолжая кланяться и отступать спиной назад. А ибн Кадир некоторое время смотрел на спящую девушку и девочку рядом с ней. У обеих на щеках следы от слез, грязные разводы и пятна крови.

Подул ветер, и Аднан наклонился, чтобы накрыть обеих одеялом, затем развернулся и пошел к костру Икрама, опустился рядом с ним на песок и усталым голосом сказал:

– У меня разошлись швы. Подлатай меня. Сегодня ты не умрешь… но ты отвечаешь за нее головой. Завтра я найду тебе помощника, а ее приведешь обратно в мою хижину.

Глава 20

Старая ведьма оказалась права – Альшита не смогла встать с постели. Она открыла глаза и долго смотрела на него своими чернильными омутами, полными боли и отчаянной тоски, с хрустальным блеском слез, и Аднану хотелось заорать, взвыть от осознания, что не уберег и что обещал ей, что с ней ничего не случится… И случилось, случилось самое страшное из всего, что он мог себе представить.

Он не думал, что можно свихнуться в какие-то считаные мгновения… но ему уже никогда не забыть, как увидел ее лежащей на полу, и для него все остановилось и замерло, земля перестала вращаться, и кислород больше не насыщал легкие. Можно стать просто совершенным психопатом и ощутить, как паника сковывает всё твое существо настолько, что мозг отказывается воспринимать происходящее. Смотреть, как умирает на твоих руках единственная женщина, которой сказал «люблю», ведь это совершенно не имеет ничего общего с теми смертями, что он успел увидеть до сих пор. Он убивал сам, он закрывал глаза своим друзьям и преданным воинам… но еще никогда дыхание смерти не касалось так сильно его сердца и не сжимало его ледяными клещами необратимости. И бессилие так похоже на агонию, ничтожное, жалкое осознание собственной никчемности. Она так стонала, так мучилась, что он готов был выть от отчаяния и биться головой о каменные стены пещеры, вышибая себе мозги. Она молила спасти ее, она просила прекратить боль и звала маму… Не его… его так ни разу и не позвала. Но ему было все равно. Он звал ее саму за них обоих, держал, прижимая к себе, и боялся закрыть глаза, прозевать, когда черная бездна захочет отобрать у него единственную настоящую радость. Пока он рядом – никто не осмелится. Аднан в это верил.

И ему казалось, что каждое проклятое мгновение длится целую вечность, и в то же время все тело сковывало адским холодом лишь от одной мысли, что у него может не остаться больше ни секунды с ней рядом. Заглядывал в ее распахивающиеся в приступах боли глаза и ощущал, как у самого по венам растекается смертельный яд, и каждый ее приступ – это его собственная смерть. Он считал ее пульс. Прислушивался к биению сердца и молил бога и дьявола не дать ему остановиться. И вся Вселенная разрывалась на мириады осколков, и он проваливался в самое пекло. Терял надежду, что она выдержит, что сможет дожить до утра. И не мог ничего исправить, не мог ей помочь, не мог ослабить ее боль и забрать себе. Мог лишь носить ее туда-сюда и сходить с ума от каждого ее вздоха. Никогда в своей жизни Аднан ибн Кадир не ненавидел себя с такой силой, с какой ненавидел в эти самые жуткие ночи. И именно сейчас, когда бессилие душило своей необратимостью, он ясно осознал, насколько помешан на ней, насколько одержимо ее любит. И самым страшным во всем этом было то, что он мог предвидеть, мог предотвратить и прозевал, просто не был рядом и не смог уберечь свою девочку. Когда весь ужас будет позади, он вернется домой, и виновные понесут страшное наказание. И Зарема, и все, кто ей помогали, всех казнит, все попробуют этого яда и у него на глазах подыхать будут. Он не простит им ни одну судорогу своей ледяной девочки.

Но сейчас ему оставалось просто сидеть и смотреть, как она страдает. Как борется в одиночку со смертью и с болью, оставалось только ждать, только скрипеть зубами и не сдохнуть от той боли, что чувствовал сам. Две ночи… всего две ночи. А они стали для него целой жизнью и осознанием ее смысла для себя.