Наедине (СИ), стр. 65
Понимая, что с каждой последующей секундой риск моего опоздания на работу неуклонно возрастает, я все еще продолжаю валяться рядом с Фимой, оттягиваю время, не желая нарушать ее сон, да и просто двигаться, когда она наконец-то лежит у меня под боком, лишенная своей агрессивной повседневной маскировки, спокойная и трогательно беззащитная. Настоящая, не способная меня оттолкнуть. Чем больше смотрю на нее, тем сильнее начинаю понимать этого спятившего психопата из ее путаных рассказов, насколько бы реальным он ни был. Из-за такой, как она, можно в одночасье свихнуться, сбиться с пути, даже не заметив неверного поворота, заменить действительность суррогатом из ее имени, окончательно потерять себя на дне темного омута ее угольных глаз. И эта бросающаяся в глаза хрупкая беззащитность непоправимо обманчива. Вот где спрятано ее секретное оружие. Точный прицел, и пораженный противник падает лицом вниз у самых ее ног. Она спит, а у меня от ее близости плавятся остатки поплывшего мозга, где все еще очень туго с пониманием того, что происходящее недавно в этой комнате вовсе не бред моей воспаленной фантазии. Я не спал, и мой мозг хоть и отключался попеременно, не был затуманен какими-либо симулирующими веществами, способными вызвать ложные воспоминания. Я помню эту ночь едва ли не до мельчайших подробностей, усомниться в которых не позволяют ноющие царапины на моей спине, оставленные ее острыми ноготками. Помню, как с жадностью сминал в руках ее отзывчивое тело, находясь на грани помутнения рассудка, боясь не сдержаться, дать волю чувствам и наброситься на нее, такую до безумия желанную, случайно причинить боль, которая может напомнить ей о чем-то, что должно было безвозвратно остаться в прошлом. Но этой ночью она была именно со мной. Держу пари, в ее мыслях не осталось места для тревог. Удачно перестроившись на ее волну, я получил к ней полный доступ, я чувствовал ее всю, от кончиков пальцев до взбившихся на макушке волос, губами, языком, влажными ладонями по коже…
На этот раз я грубо и своевольно пересек допустимую границу, рассудив, что могу делать с ней абсолютно все после того, что она сделала со мной, забив себе местечко в моей жизни, перевернув ее с ног на голову под собственный лад и даже не спросив разрешения. Разве это не означает, что она тоже… автоматически становится моей? Я думал об этом ночью, и сейчас не могу думать ни о чем другом, пока Серафима находится рядом, в пределах моей зоркой видимости. И даже когда я уйду, я закрою дверь с той стороны и буду знать, что за время моего отсутствия она никуда от меня не денется, она будет ждать меня в этой квартире. Посторонний сюда не попадет, а значит, здесь до нее не доберется никто, кроме меня.
Спустя десять минут будильник срабатывает снова. Вырубив назойливый писк, с огромной неохотой подгоняю себя принять вертикальное положение навстречу новому дню, пытаюсь сползти с дивана, но не тут-то было.
— Нет, нет, — не раскрывая глаз, Фима цепляется за мой локоть и тянет меня обратно к себе. — Не уходи.
— Я ненадолго, — обещаю, послушно заваливаясь на прежнее место с ней рядом, лицом к лицу. Мне совсем не хочется куда-либо от нее уходить. Сквозь пальцы пропускаю мягкие пряди ее растрепанных волос, не сводя взгляда с подрагивающих длинных ресниц. Она вроде бы уже не спит, но и не проснулась окончательно, ее глаза по-прежнему закрыты.
— Все равно, — шепчет сонно, наощупь коснувшись моего лица кончиками пальцев, которые я перехватываю и, приблизив к губам, целую внутреннюю сторону ее безвольно болтающейся ладони.
— Первая половина дня принадлежит кому угодно, только не мне, — втягиваю в себя тонкий запах ее волос.
— Работать в такую рань — извращение, — категорично заявляет представительница самой необременительной профессии из всех мне известных.
— Согласен. Когда уговорю вашего Стевича найти для себя лишнее местечко, будем днями напролет валяться в постели и прерываться лишь на то, чтобы отдать почтение тлену.
На ее припухлых губах появляется легкая улыбка:
— Ради такого я даже замолвлю за тебя словечко, — она прижимается ко мне всем телом, тепло обвивая меня руками и ногами, как огромную плюшевую игрушку.
— Давай, — лежать с ней рядом и оставаться невозмутимо спокойным невозможно, но я все еще помню о том, что меня ждут не дождутся в спортклубе. — Я выброшу свою рабочую форму, натяну кожаный комбинезон на голое тело и буду подсиживать твоего любимого бармена, пока его не выставят вон за тунеядство, подальше от тебя, а заодно и моей сестры.
— Только не форму, — бормочет Серафима, проигнорировав упоминание мною своего странного приятеля.
— Нет?
— Нет. Она подходит к твоим глазам, — сонно отмахивается Фима, а меня от ее слов едва не сворачивает в приступе смеха.
— Кто бы еще мне об этом сообщил? Если б я знал раньше, таскал бы ее вместо парадного костюма на все крутые мероприятия.
— Только без крайностей, — она трется лбом о мою щеку, удобнее устраиваясь в моих объятиях. Я мог бы забить на все и сделать так, как она хочет, но мимолетные мысли о делах насущных и предстоящей утренней головомойке возвращают меня к суровой реальности. Сваливать все свои накопившиеся косяки на бедолагу Медведя как-то не очень по-дружески, даже если от него не убудет… Окончательно определившись в приоритетах на первую половину дня, я с неохотой убираю от себя ее руку:
— Когда я вернусь, ты еще будешь спать, — но едва делаю попытку подняться с развороченного дивана, как Фима снова наваливается на меня и устраивается на моей груди, забросив левую ладонь мне на шею.
— Не отпущу, — комментирует лениво, прижимаясь ко мне еще теснее.
Теперь, если я вознамерюсь последовать зову долга, мне придется совсем не по-джентльменски ее спихнуть. Впрочем, в нашей профессии джентльменов все равно не водится…
— Через полчаса в «Олимпе» начнется жесткий разбор полетов, — строгим голосом предупреждаю я, губами касаясь волос на ее макушке. — Учти, если меня к тому времени там не окажется, сюда заявится мой отец, и тебе, как честной девушке, придется выйти за меня замуж.
— Ну уж нет, — вполголоса протестует она, наощупь ведя ладонью вдоль моего затылка. — Кто тебе сказал, что я честная девушка?
— Действительно… Думаешь, нам стоит об этом поговорить?
Фима зябко тянет одеяло себе на плечи.
— Я как-то брякнула, что люблю тебя, но замуж за тебя не пойду, даже если твой отец приведет с собой твою маму.
Где-то глубоко в груди становится очень холодно. Я могу прямо сейчас спустить этот незатейливый разговор на тормозах, глупо отшутиться и переключить его в более безопасное русло, не омрачая это чудное утро ни для себя, ни для нее, но вместо всего этого зачем-то говорю правду.
— Он не приведет. Моя мать умерла, — оказывается, говорить это вслух до сих пор трудно, хотя времени для полного осознания стремительных перемен прошло уже более, чем достаточно.
Серафима приподнимается на моей груди:
— Миш, я… Извини.
— Все нормально, — вот теперь она точно больше не заснет, и что мешало мне промолчать, а? — Это случилось давно, я уже… смирился с ее потерей. Я просто не стал тебе лгать.
На сей раз она позволяет мне отстраниться, но спиной я все еще ощущаю ее растерянный взгляд, сопровождающий все мои передвижения по комнате.
После того, как отец в присутствии всех остальных долго и бодро критиковал результаты общих трудов, а потом настойчиво советовал обратить внимание на дату приближающихся соревнований, я незаметно отделяюсь от коллег и скрываюсь в пустынной тренерской. С интервалом в полторы минуты там же появляется отец, твердо вознамерившийся докопаться до очередной причины, побудившей его сына вести себя, как последний придурок. В частности, его очень интересует Серафима, ее «болезненно странный вид» и то, что случилось с ее щекой. Мысленно находясь где-то рядом с девушкой, я что-то ему отвечаю, бестолково и невпопад, но вскоре понимаю, что скудный поток моего красноречия почти полностью себя исчерпал, и на самой середине разговора смываюсь за дверь, оставив отца в злости и недоумении самому искать ответы на все вопросы. В коридоре, зазевавшись, едва не налетаю на Медведя. Придержав за плечо, Сашка придирчиво смотрит на меня сверху вниз, силясь распознать, что же изменилось во мне за минувшие сутки, и в конце концов выдает: