Наедине (СИ), стр. 64

Из темноты слышится смешок:

— Трудно заснуть, когда ты рядом, еще и в моей постели. Никогда еще не чувствовал себя таким идиотом, — я наугад толкаю его в плечо, но он, засмеявшись, шустро ловит мою руку и прижимает ее к мягкой обивке дивана. Темнота рассеивается все сильнее. Мы долго смотрим друг другу в глаза, не двигаясь, не произнося ни единого слова, способного разрушить безмолвный контакт наших застывших взглядов. Еще совсем недавно я боялась провалиться в очередной ночной кошмар, а теперь не могу думать ни о чем, кроме того, как сильно мне хочется забраться ближе и оказаться в теплых Мишкиных объятиях.

— У тебя даже пижама черного цвета, — присвистывает он, поглаживая мою ладонь под своими пальцами. — Или это темнота любой оттенок превращает в черный?

— Нет, она черная, — подтверждаю, скосив глаза на наши сведенные вместе ладони. И не только пижама, добавляю мысленно. У меня вообще много шмоток такого цвета.

— Я раньше как-то не догонял, а теперь мне даже начинает это нравиться.

— Что именно? Черный цвет?

— Черный цвет и ты. Убойное сочетание, учитывая, что я все равно скован по рукам и ногам, — ладонь он убирает, вымученно откидываясь обратно на подушку. Не в силах сохранять дистанцию, я подсаживаюсь ближе, веду ладонью по упругому прессу, невольно восхищаясь его тренированностью и жалея, что в темноте не могу рассмотреть его, как следует.

— Миш, — зову я, меняя положение и устраивая затылок на его животе, чувствуя, как напрягаются его мышцы. — А ты правда такой хороший?

— Нет, Фим. Я очень плохой. И если ты будешь продолжать в том же духе, у тебя появятся все шансы это узнать.

Заинтересовавшись, я слегка приподнимаю голову:

— Ты не будешь против… и осекаюсь, заметив его усмешку.

— Скорее всего, нет. Но ты же непредсказуемее, чем новая группа моих учеников, так что я, как человек разумный, все-таки послушаю, прежде чем соглашаться.

Решив не тратить время на толковую формулировку, я перебираюсь ближе к нему и устраиваюсь возле его левого бока, неуверенно кладя ладонь ему на грудь.

— И это все? — притворно удивляется Мишка.

Согнув в колене ногу, забрасываю ее ему на бедро, прижимаясь к нему теснее, но вместе с тем вполне невинно.

— Ладно, — вздыхает он куда-то в мою макушку. — Если тебе нужна мягкая игрушка для лучшего сна, то я, разумеется, в твоем распоряжении. — очередной вздох. — Давай-ка спать.

— Миш, — вновь обращаю на себя его внимание, совсем немного сминая футболку на его груди. Мой нос задевает его шею, и когда Мишка начинает говорить, в его голосе звучит плохо скрытое напряжение.

— Фим, завязывай со своими штучками, а? Если ты думаешь, что у меня выдержка бесконечная, то здорово ошибаешься.

Он все еще свято верит в то, что у меня не все дома, и хотя эти небрежные «штучки» меня зацепили, я не произношу ни единого слова. То, что он не пытается воспользоваться моим безвыходным положением, соглашаясь мириться со всеми моими многочисленными непонятными заморочками, только сильнее притягивает меня к нему, разъедает кромешный холод в моей душе.

Его желание передается мне, затапливая с головой. Нет никакой возможности повернуть назад.

Моя ладонь ползет ему под футболку, мягкими круговыми движениями оглаживая кожу под ней, спускается по каменному прессу, пока не достигает края свободных штанов. Выдержав пару секунд, я двигаюсь дальше, не совсем уверенная в том, что готова нести отчет за свои спонтанные действия в случае, если мы оба не сможем вовремя остановиться. Но если он уже давно считает меня чокнутой на всю голову, хуже ведь уже не будет? Я целую его шею, касаюсь все ниже, беру в ладонь его твердую плоть, скользя по ней пальцами. Непроизвольно дернувшись, он резко опрокидывает меня на спину, нависая сверху. Остатки безнадежных сомнений задвинуты прочь. Его язык жарко врывается в мой рот, исследуя изнутри его глубины, а руки пробираются под мою спальную кофту, сжимают хлипкие ребра, проходят по изгибам тела, затем поднимаются к молнии и тянут ее вниз, устраняя препятствие в виде ткани. И в этот момент мне становится все равно, что будет дальше, важен лишь каждый краткий миг, дарящий мне наслаждение во власти рук самого невероятного человека во всем этом сгнившем мире. Я почти задыхаюсь, отворачиваю лицо, пытаясь урвать контрольную дозу воздуха, а Мишка впивается поцелуем в мою уязвимую шею, и ниже, к ключицам, обводит языком затвердевший сосок, покусывает, со стоном втягивает его в рот. Выгибаюсь назад, зарываюсь пальцами в его волосы, чувствую, как все сильнее кружится моя голова, а внизу живота образуется тугой клубок. Помогаю Мишке избавиться от футболки, снова тону между невыразимо жгучими поцелуями, пока в какой-то момент не понимаю, что лежу под ним совершенно обнаженная. Не знаю, как он сумел стащить с меня всю одежду так, чтобы я этого даже не заметила, но это отрезвляет совсем немного, спустя секунду я, поддавшись безумному влечению, снова вцепляюсь ногтями в его плечи.

— Хочу тебя… — тяну на выдохе, стискивая зубы до боли.

Он что-то шепчет в ответ, но я не разбираю ни единого слова. Отстранившись, он тянется к прикроватной тумбочке, я слышу шелест, лишний раз напомнивший мне о недопустимости терять голову. Не успев опомниться, я вновь оказываюсь в плену Мишкиных проворных рук, и новая волна дикого желания захлестывает меня с головой. На сей раз его слова достигают моего обостренного слуха:

— Ты и я… Ты со мной… Наконец-то со мной…

Придавив меня своим телом, он оказывается между моих ног, входит в меня одним быстрым движением, заполняя собой, и я едва успеваю закусить губу, удержавшись от пронзительного вскрика. Он смотрит в мои распахнутые глаза, двигаясь все быстрее, глубже, наклоняется к моему лицу, срывая с припухших губ поцелуй за поцелуем. Мои руки беззастенчиво блуждают по его спине, оставляя на ней следы от ногтей, а стоны с каждым движением становятся все громче, их не заглушает даже страшный фоновый шум в ушах. Простынь под нами сбилась куда-то в сторону, я чувствую спиной многочисленные тканевые складки, по которым перемещается мое безвольное тело, в эти секунды совсем мне не принадлежащее. Я слышу его стон. Он опускается на меня, собирая губами бисеринки пота по моей взмокшей коже. Чувствуя, как меня одновременно бросает то в жар, то в холод, я остро выгибаю спину, распахиваю глаза, на какую-то долю секунды ловлю на себе его бешеный, совершенно обезумевший взгляд, обещающий сжечь нас обоих дотла, и неровно сглатываю, ощущая, как холодеют мои внутренности. Зажмуриваюсь, но тут же получаю указ:

— Смотри на меня, — и послушно распахиваю глаза. — Я ничего не упущу, девочка. Я хочу видеть все, слышишь? Все, что ты сможешь мне показать.

Его пальцы между моих ног, находят клитор, сжимают, и теперь я трясусь, извиваюсь под ним пылающей змейкой, до побелевших костяшек сжимая пальцами влажную простынь. Когда он делает так, подчиняя себе мой разум и мое тело, я могу позволить ему все, что угодно. Это безумие, застлавшее мне глаза, заставившее отступить извечную бдительность и поверить в то, что все может быть по-другому, стоит лишь обрести человека, с которым не страшно броситься в бездонную пропасть, разверзнувшуюся между двумя параллельными реальностями.

Наши полярные миры, не имеющие между собой ни единой точки соприкосновения, вопреки всем прогнозам начинают угрожающе нестись навстречу друг другу.

Я и не подозревала, что такое вообще возможно.

Но он тот, с кем я бросилась бы куда угодно.

Глава 24. ТВОЯ ЛЮБОВЬ — САМОУБИЙСТВО

Миха

Она спит, свернувшись клубком, просунув под подушку обе ладони. Без устрашающе черных кругов под глазами, с волосами, разметавшимися вокруг лишенного краски лица, она похожа на ангела, о существовании которых я, впервые задумавшийся о таких вещах, имею самое смутное представление. Сегодня мы не нарушили привычный ей режим, уснув под утро, за пару часов до того, как писк будильника прервал мою глубокую нирвану, напомнив о служебном долге и том, что если я сегодня не появлюсь в «Олимпе», ко мне, пожалуй, заявится потерявший терпение отец. А я, в отличие от Катьки, еще не придумал дельного способа вернуть хотя бы каплю доверия в наши сложные семейные отношения.