Наедине (СИ), стр. 66

— Ну у тебя и вид, старичок. Проблемы?

— Ага, — отмахиваюсь, косясь в сторону тренерской. — Алексей Петрович устроил на меня охоту.

— Да ладно! Чего это он?

— А кто притащился вчера к нему в кабинет? — напоминаю.

Все еще чувствуя себя неуютно из-за того, что так бесцеремонно прервал нас с отцом в разгар семейной беседы, Сашка ковыряет пол носком грязно-белого кроссовка:

— Это первое, что пришло мне в голову после того, как ты не взял трубку. Что еще я должен был делать, Мих?

Подумав о том, что в случае Сашкиного бездействия я мог проторчать у отца еще чертову прорву времени, на протяжении которого Серафима оставалась бы на попечении Веры, а я об этом даже ничего не знал, я вздыхаю и миролюбиво кладу ладонь на могучее плечо Медведя:

— Все правильно, дружище. Я рад, что на сей раз тебя не остановила дверь отцовского кабинета.

— Ну так что там у вас? — прилипает ко мне повеселевший Медведь, когда я направляюсь в зал. — Может, поделишься со старым приятелем, Мишаня? Я ведь кое-что понимаю, и мордашку твоей девочке не просто так…

— Не просто, — соглашаюсь, останавливаясь на полпути. — Может, как-нибудь в другой раз, Санек. Ты Алексея Петровича слышал? Давай-ка сосредоточимся на соревнованиях, иначе опять везде пролетим.

— Еще чего! — возмущенно орет Медведь, тоже припомнив наши предыдущие неудачи, о причинах которых в стенах «Олимпа» говорилось бесчисленное множество раз. — Теперь-то мы точно всех порвем! Мои ребята настроены на победу, и я в них верю. Пусть только попро…

Окончание Сашкиной фразы тонет в шуме, который прорывается к нам через распахнутую дверь в зал, куда и входит мой могучий приятель. Вместо того, чтобы идти за ним следом, дверь я прикрываю, отхожу в сторону и, подумав, достаю мобильник с намерением позвонить отцу Серафимы, так подозрительно оставившему меня в покое теперь, когда он, напротив, должен бы вовсю проявлять настойчивость. Что за черт приключился с дражайшим Анатолием Степановичем? Паралич языка?

Как бы там ни было, я сам набираю его номер.

Черт с ним…

— Алло. Да, — бросает отрывисто куда-то в сторону. — Я хочу знать обо всех его передвижениях за последние пару суток. Михаил? — а это уже мне.

— Добрый день, Анат…

— Нужно поговорить, — решительно перебивает он меня, не растрачиваясь на бесполезные, но дежурные приветствия.

— Нужно так нужно, — его тон мне совершенно не нравится, настроение, и без того паршивое, катится по наклонной еще ниже. — Если вновь вздумаете прислать за мной своих ребят, присылайте побольше, а то с вашим Юрой можно двинуться от скуки. Он слишком быстро выдыхается и становится очень раздражительным, а я этого не приветствую. Даже мои ученики…

— Это не понадобится, — отсекает Анатолий Степанович, чем вызывает мою настороженность.

— Что вы имеете в виду?

— Узнаете, — расплывчато обещает он, прежде чем мне в ухо несутся короткие гудки. Терзаясь догадками, что же именно я, по его мнению, должен узнать, убираю телефон в карман и иду навстречу высунувшемуся из зала Сашке.

Неведению моему оставалось жить считанные часы, на протяжении которых я на пару с Сашкой не выбирался из зала, и к моменту, когда у меня появилась возможность ускользнуть из «Олимпа», чтобы сгонять домой, совсем позабыл о тайнах Анатолия Степановича. Но по мере приближения к дому недавние мысли вновь пробрались в мою голову, и под их гнетом я невольно принимаюсь посматривать в зеркало заднего вида, ожидая увидеть в нем примкнувший ко мне хвост. Но сколько бы я ни вглядывался в потоки сменяющих друг друга машин, позади не было ничего заслуживающего внимания. В подъезде меня тоже никто не поджидал.

Серафиму я обнаруживаю на кухне. Одетая в черный бамбуковый костюм, она сидит возле распахнутого настежь окна и курит, выпуская колечки сизого дыма в прохладный уличный воздух. На столе перед ней остывает чашка кофе. Подхожу ближе, вытаскиваю из ее тонких пальцев недокуренную сигарету и, нагнувшись к девушке, долго и со вкусом целую ее сладкие губы, далеко не сразу заметив, что она почти не отвечает на мой поцелуй. Стянув с меня куртку, она уже привычным жестом утыкается куда-то в мою напряженную шею холодным носом. Скорее интуитивно понимаю, что это ее расслабляет.

— Ты чего? — я приобнимаю Фиму за плечи, совсем немного отклоняя от себя.

— Извини. Я не смогу здесь остаться, — ее тихое признание сходу заводит меня в непролазный тупик. — Ты не представляешь, чего мне стоило время, проведенное тут в полном одиночестве. Я вроде бы понимаю, что находиться здесь безопаснее, чем у меня дома, но… — она страдальчески закусывает губу. — Прислушиваясь к каждому шороху в незнакомом месте, можно быстрее сойти с ума, чем просто умирать от страха в своем потревоженном убежище, где мне хотя бы знаком каждый угол.

— Постой-ка… — пытаюсь догнать я. Это ее маниакальное стремление к самоуничтожению просто выедает мне мозг, вызывая настойчивое желание схватить неразумную девчонку за острые плечи и трясти, пока она не откажется от мысли поставить точку в своей истории.

Серафима вздыхает:

— Мне лучше оставить тебя в покое.

— Что? — мои ладони находят ее запястья и крепко сжимают их.

— Я разговаривала с родителями…

— И? — поторапливаю, не в силах выдержать все ее немногословные паузы.

— Я могу… уехать вместе с ними, — помолчав, наконец-то выдает Серафима, не имея ни малейшего представления, какой разрушительной силы ураган вызывает внутри меня своими неосторожными словами. — Пока тебя не было, я думала о том, что происходит, и, знаешь… Возможно, я попросту схожу с ума, но мне начинает казаться, что я становлюсь опасной для тех, кто находится рядом со мной. В этом, в отличие от всего остального, хотя бы есть смысл. Я начинаю верить, что Даша с Симоной умерли из-за меня; только из-за того, что мы общались, и в неверное время они просто оказывались рядом…

— Чушь, — грубо обрываю я, приземляясь на стул и за руку притягивая несопротивляющуюся Фиму к себе на колени. — Когда Симона умерла, с тобой… общался я. По твоей логике, умереть тоже должен был я, — криво усмехаюсь, но усмешка сползает с моих губ, едва я вижу сменившееся выражение ее круглых от ужаса глаз.

— Только не это, — испуганно мотает она головой.

— Фим, — кладу ладонь ей на затылок, придержав в одном положении. — Обещаю, со мной все будет нормально. Добраться до меня не так просто, как ты думаешь. Я вытряхну дух из любого, кто решится попробовать. Идет?

Помедлив, она осторожно кивает, так и не решившись раскрыть мне свои сомнения, по-прежнему терзающие ее изнутри, но так явно проступающие на бледном лице, что излишние пояснения мне без надобности. Пусть она молчит, я вижу ее, чувствую, наперед представляю все, что может ее испугать.

— Я обещала родителям навестить их вечером.

— И? — я моментально настораживаюсь, догадываясь, что может последовать за этим. — Ты хочешь остаться с ними?

— Не знаю, — она снова качает головой.

— Я скажу прямо, хорошо? — приподнимаю ее подбородок двумя пальцами и пристально заглядываю в ее темные, совершенно несчастные глаза. — Я не хочу, чтобы ты отсюда уезжала. Только не спрашивай, почему. Этим утром я болтался в клубе, занимаясь своими обычными делами, так же, как в любой другой день, но при этом ни на секунду не забывал о том, что когда вернусь домой, ты будешь ждать меня тут. И мне… понравилось это ощущение, — мой взгляд останавливается на поблескивающей «змейке» вверху ее черной кофты. — Так вот, я хочу, чтобы ты тоже… думала обо мне, а не том, как бы половчее от меня сбежать.

Неотрывно глядя в мои глаза, она едва заметно улыбается, нежными касаниями ерошит мои волосы, подается вперед и примыкает губами к моим губам, не сопротивляясь, когда я дорываюсь до серебристой «змейки» и принимаюсь стаскивать с нее совершенно ненужную кофту.

Начиная совмещать недавние слова Анатолия Степановича и заявление Фимы воедино, я сам вызываюсь отвезти ее в отчий дом, предварительно урвав с нее обещание не пороть горячку и не принимать скоропостижных решений. Для этого мне приходится несколько раз громко и отчетливо повторить ей то, что плевать я хотел на всевозможных двинутых психов, предположительно жаждущих поквитаться со мной за то, что я позволяю себе находиться рядом с Серафимой. И все же она не спешит верить в мою неуязвимость, но сумку со своими вещами оставляет в квартире, вскользь упомянув о том, что в родительском доме полным-полно ее шмоток. Стоя у зеркала, она старательно полирует свое лицо всевозможной косметической дрянью, не желая пугать родителей истинным видом воспроизведенного заново шрама, который, вопреки ее манипуляциям, все еще достаточно четкий. Родителям она успела сообщить о том, что подверглась нападению неизвестного человека, так что присутствие раны, по ее мнению, не должно их шокировать, и все же… Видя, какими глазами она смотрит на свое бледное отражение, в любую секунду готовая разрыдаться от отчаяния, я в который раз проклинаю неизвестного психа, мысленно обещая себе разобраться со всем этим как можно быстрее и по-своему.