Наедине (СИ), стр. 50

— Наверное, нам стоит притормозить, — и поясняет, прежде чем я успеваю проявить удивление. — Не хочу компрометировать тебя, когда ты на работе, — сквозь блузку оглаживает ладонью нижнюю часть моих ребер. И хотя я согласна с ним даже более, чем целиком и полностью, останавливаться мне совсем не хочется. Даже под угрозой того, что в любой момент кто-то из наших может выбраться на заднее крыльцо подышать свежим воздухом или, напротив, отравиться какой-нибудь стимулирующей дрянью. Мне хочется, чтобы Мишка коснулся меня еще. И еще.

— У вас в зале видимость плохая, — говорит он, снова нарушая тишину между нами. — Остается надеяться, что никого из моих учеников не тянет почитать ваш обожаемый тлен. Иначе я тоже буду скомпрометирован.

Прислонившись виском к косяку двери, он смотрит на меня в течение нескольких бесконечных секунд, и я отвечаю ему таким же долгим взглядом. С каким-то мазохистским упорством пытаюсь рассмотреть в нем признаки другого, недоступного мне человека из нормального мира, но мое влечение к нему напрочь стирает все мыслимые границы, и я вдруг понимаю, что на самом деле нас разделяют считанные сантиметры, преодолеть которые не составит труда даже такой, как я…

Чувствую, как схожу с ума и напрочь теряю ощущение реальности.

Мишка хмурится, коротко бросает взгляд куда-то себе за спину, после чего тянет меня за руку и, ткнувшись губами в уголок моих губ, интересуется на выдохе:

— Когда там закрывается ваш клуб?

Мне нечего ему ответить, я давно уже потеряла счет времени, но оказалось, что он сам знает все куда лучше меня, а спрашивает скорее для порядка.

— Почти через час, — прибавляет, покусывая мою нижнюю губу. И тут уже не выдерживаю я, просовываю ладонь под его локоть и, развернувшись, тяну его за собой внутрь клуба. Не доходя до выхода в переполненный звуками зал, сворачиваю к подсобным помещениям и вместе с Мишкой ныряю в одну из приоткрытых дверей. Нет, я ничего не задумывала и не планировала заранее — все, чего мне хотелось, это как можно дольше оставаться с ним наедине. Я просто шла навстречу своим порывистым желаниям, не предполагая наперед, чем они могут кончиться.

Забывая о том, что должна бояться.

Не знаю, почему с ним мне не было страшно.

Я сама обхватываю ладонями его шею, и, приподнявшись на цыпочках, тянусь к его губам, вновь желая попробовать их на вкус. Он подхватывает меня на руки и в несколько путаных шагов достигает четко очерченного проема окна, иллюстрирующего вид на задний дворик клуба. Сажает меня на широкий подоконник, едва не смахнув на пол цветочный горшок с каким-то неопознаваемым сухим стеблем, некогда бывшим растением. Стевич до сих пор лелеет надежду когда-либо оживить давно умерший цветок. Весьма кстати вспомнив о навязчивой идее хозяина клуба, я пугаюсь, шепчу Мишке на ухо:

— Цветок, — и он почти не глядя, не отрываясь от меня, двигает горшок подальше от нас, к другому краю подоконника.

В кромешной темноте я вижу только его силуэт в опасной близости от себя. Я не знаю, что именно он намерен делать, и это меня волнует, неведение кружит голову, будоражит кровь, разгоняя ее тонким венам с немыслимым жаром. Его ладонь ложится на мои ключицы и медленно, очень медленно спускается ниже, пальцы обхватывают первую пуговицу и легко выуживают ее из петли. Я замираю в неясном предвкушении, пока он одну за другой расстегивает все пуговицы на моей блузке, совсем немного приспуская ее с моих плеч. Легкий холодок касается моей обнаженной кожи, но я не двигаюсь, полностью отдав контроль за происходящим в Мишкины руки. Страха нет. Он не сможет сделать мне ничего плохого, кто угодно, только не он.

Темно, но я вижу, как дрожат его руки, прикасающиеся ко мне там, где больше не осталось одежды. Осторожно прикусываю губу, мысленно призывая себя дышать глубже, когда он склоняется и трогает губами мою кожу между ключицей и кромкой черного лифчика. Его ладони накрывают полушария мерно вздымающейся груди, лаская ее через ткань круговыми движениями. Дышать мне становится все тяжелее, весь воздух из помещения куда-то стремительно улетучивается. Мое тело охватывает легкая дрожь, и я уже не могу с уверенностью говорить о том, чем она вызвана — возбуждением или вернувшимся ко мне страхом сделать что-то не то.

— Не бойся, — его жаркий шепот опаляет мое ухо, и я глупо киваю, не находя в себе сил даже ответить ему.

Я почти не заметила, как, продолжая ласкать губами мою грудь, он опустил одну руку вниз, едва сжимая мое бедро, и лишь когда его ладонь подползла к внутренней части ноги, интуитивно съежилась, тесно сведя колени вместе.

— Расслабься, — просит он, не убирая своей руки, но я лишь в отрицании качаю головой, только теперь с запозданием сообразив, как глупо себя веду. Но сделать ничего уже не могу, давние фобии были не в пример сильнее здравого смысла.

— Сима, — настойчиво зовет он, снова оказавшись лицом к лицу ко мне. — Я не сделаю ничего плохого. Ты мне веришь?

Не сводя пристального взгляда с его лица, я медленно киваю — а что еще мне остается делать?

Слабо охнув, когда его ладонь оказывается на ширинке моих брюк, я вновь начинаю ожесточенно трясти головой, даже хватаю его за запястье, пытаясь отвести от себя угрозу, но на сей раз он непреклонен, и отчасти виновна в этом была именно я.

— Солнышко, — от звука его голоса что-то ощутимо колет левую сторону моей полуобнаженной груди. Я вскидываюсь, а Миха, не давая мне прийти в себя, вновь принимается исступленно целовать мои губы, вбивая между короткими перерывами в мою голову: — Я никогда тебя не обижу. Верь мне, ладно?

Я отвечаю на его поцелуи, увлекаясь все больше и больше, но стоит мне расслабиться и забыться в его объятиях, как он снова возвращает ладонь к «змейке» на моих брюках и осторожно тянет язычок вниз.

— Верь мне, — повторяет, разводя мои ноги и забираясь пальцами под край трусиков, глотая мои участившиеся выходи своими губами. Я остро закусываю губу, чувствуя, как между моих бедер разгорается самый настоящий пожар, вызванный движениями его ловких пальцев. Подтянув меня к самому краю подоконника, Миха сам забрасывает мою руку себе на плечо и, придерживая меня за спину, вводит два пальца внутрь, возбуждая меня изнутри круговыми движениями. Я сдаюсь, больше не пытаюсь ему помешать. Сильно цепляюсь в его плечи, искусывая свои губы в попытке сдержать рвущиеся наружу стоны, хотя из-за музыки нас бы все равно никто не услышал.

Не отпуская меня, он ускоряет движения своих пальцев внутри, и вскоре я начинаю дергаться в его умелых руках, не понимая, как он это сделал, но точно зная, что никогда в жизни еще не испытывала ничего подобного. Прижав меня к своей груди, он целует мои растрепанные волосы у виска. В моих глазах мир понемногу приходит в равновесие, прекращает расползаться в стороны яркими пятнами, и я, глубоко вздохнув, с видимой неохотой отстраняюсь от Мишки, только теперь решившись посмотреть ему в глаза. Его взгляд — голодный, искрящийся возбуждением, меня поражает, но едва я, еще даже не задумываясь над тем, что делаю, тянусь было к нему в ответной ласке, как Миха перехватывает мою руку, едва заметно покачав головой.

— Не стоит, — говорит он глухим голосом, одной рукой довольно ловко застегивая все мои пуговицы на блузке. — У нас еще будет время. Куча времени.

Спрыгнув с подоконника, я становлюсь рядом с ним, нежно глажу ладонью по щеке и тянусь к его губам. Он обнимает меня за талию. В который раз позабыв обо всем на свете, кроме друг друга, мы увлеченно целуемся, стоя посреди темной клубной подсобки, как вдруг смутное движение где-то позади заставляет меня дернуться, в секунду обострив все мои защитные рефлексы.

У двери, слабо покачиваясь на негнущихся ногах, стоит Мона.

В темноте мне трудно разобрать выражение ее лица, зато ее чудные волосы светлого фиолетового оттенка блестят в кромешной тьме, как проблесковый маячок, с головой выдавая присутствие девушки. Что-то в ее виде наталкивает на странную мысль, и я, оторвавшись от Мишки, делаю шаг к ней, как вдруг Мона тянет ко мне руку и зовет слабым голосом: