Наедине (СИ), стр. 49

— Зашибись, вот это кот! — внезапно хохочет Ник, просовывая косяк между зубов, и я, поддавшись его веселому настрою, тоже начинаю смеяться.

— Кис-кис, — чуть наклоняюсь вперед, подзывая к нам Панка, но кот лишь смеряет меня и Никиту презрительным взглядом и вновь возвращается к прерванному занятию, чем необычайно нас веселит. На сей раз совладать с приступом хохота становится еще сложнее.

— Я знаю, почему Стевич так его обожает, — тянет Ник, кладя ладонь мне на плечо. — Этот кот способен послать тебя ко всем чертям без единого слова! Как думаешь, если бы он мог говорить, что бы он нам сейчас сказал?

— Нам лучше этого не знать, — качаю головой и затягиваюсь глубже, с каждым разом входя во все больший вкус. — Боже, эта штука нереально убойная… Где ты ее взял?

— У наших посетителей, — отмахивается Ник и внезапно предлагает мне: — Сим, а давай покрасим Панка, а? Под цвет когтей графини Батори? — я уже хохочу в голос, прикрывая рот ладонью, а мой друг все никак не унимается. — Ты только представь, как Стевич вытаскивает под локоток свою величавую мадам, а им навстречу выпрыгивает наш не менее величавый Панк, и…

— Стевич нас уволит, — машу свободной рукой, почти задевая ладонью разошедшегося Никиту.

— Или съест, — со смехом подсказывает Ник, намекая на наш недавний разговор за барной стойкой. — Зато будет весело! — мой друг замолкает, и какое-то время мы молча курим, не сводя взгляда с умывающегося Панка. Кот же не обращает на нас никакого внимания, и неожиданно мне кажется это обидным. Я показываю Панку язык, завязываю с косяком и подпираю щеку ладонью, снова оборачиваясь к Никите.

— Ник, а помнишь ту девушку, которую ты собирался отпугнуть с моей помощью? — вместо ответа он кивает, по-прежнему продолжая таращиться на занятого банными процедурами Панка.

— Я собирался ее отшить, — с неохотой говорит он.

— Она тебе не нравится?

Никита переводит на меня полный недовольства взгляд и сухо пожимает плечами.

— Ничуть. Что это ты решила задавать мне странные вопросы?

— Не знаю… В голове полный вакуум, — мы смеемся, и я добавляю зачем-то, совершенно не планируя говорить ничего подобного еще секунду назад. — Прости, боюсь, я все тебе испортила, — он смотрит с недоумением, и мне приходится объяснить. — Я рассказала ее брату о том, что это была просто жалкая постановка.

— Блин, ну Фима! — Ник стонет разочарованно, выпуская в воздух струйку сизого дыма. — Это жестоко! Ты бросила быку красную тряпку. Мне что теперь, в монастырь уйти, чтобы эта детка наконец-то от меня отцепилась?

— Она такая настойчивая? — я невольно вспоминаю ее брата, который действует на меня почти так же, как красная тряпка на упомянутого Ником быка, и с трудом заставляю себя не трогать телефон. Без лишних проверок знаю точно, что на нем нет никаких пропущенных звонков. В самом деле, мне было бы очень трудно их пропустить.

— Скорее, дотошная, — Никита кривится и тоже оборачивается ко мне, теперь мы сидим почти напротив друг друга. — Расскажи-ка мне, что там у тебя происходит с ее братом?

И в этот момент охватившее меня необычайное веселье резко притупляется, и хотя соображаю я все еще не очень, хохотать без причины мне уже совсем не хочется. Как и делиться с кем-либо, даже с Ником, тем, что Мишка весь этот длинный день никак не выходит из моей головы.

— Ничего, — вряд ли мои глаза можно назвать образцом честности. — Он хороший человек, с ним легко ладить.

И улыбаюсь, с легким изумлением глядя за тем, как на лицо моего друга наползает знакомое мрачное выражение.

— Что? — интересуюсь удивленно.

— Этот парень не из тех, с кем можно просто ладить, — в неодобрении качает головой Никита, отворачиваясь от меня обратно к Панку.

— Да ладно тебе… — я отмахиваюсь, хотя в глубине души не могу не согласиться с Никитой, прекрасно помня о том, какая огромная пропасть разверзлась между миром отверженных и тем, в котором остались нормальные, такие интересные для нас люди.

У Ника звонит телефон, и мой друг, немного покопавшись в карманах своего комбинезона, выуживает мобильник на свет, смотрит на экран и едва заметно морщится:

— Стевич. Сейчас получим нагоняй, — и порывисто машет перед собой ладонью, разгоняя предательский дым.

— Бесполезно, — меня вновь пробивает на смех, и Никита все же ко мне присоединяется. Мы наскоро избавляемся от улик, после чего бармен спрашивает меня, какое выражение передает его лицо, а я вместо ответа выставляю вперед большой палец, из последних сил сдерживая такое заразное сейчас веселье. Никита исчезает за дверью, спеша вернуться к своим рабочим обязанностям. Оставшись одна, я вновь незаметно для себя погружаюсь в непривычные, невеселые рассуждения. Подумав, решаю быть великодушной и простить Панку его невежество, опускаюсь на корточках рядом с ним и поглаживаю его заостренный ирокез, но кот сначала недовольно фырчит, возмущенный моими поползновениями на свою гордость, а затем и вовсе запрыгивает на забор, исчезая из поля моего зрения.

— Эй, я обиделась! — не слишком громко бросаю я ему вслед, поворачиваюсь обратно к двери, намереваясь вернуться в клуб и поискать себе занятие уже там, но взглядом натыкаюсь на стоящего в дверном проеме Миху. На всякий случай глупо трогаю ладонью горящий висок, совсем не доверяя своим глазам, но Мишка от этого движения не перестает казаться мне таким же реальным. Пару мгновений я растерянно хлопаю глазами, не в силах произнести ни единого слова, и тогда он сам приходит мне на помощь.

— На кого ты обиделась? — интересуется, подходя ближе.

— На кота, — отвечаю в досаде, махнув рукой куда-то, где скрылся Панк.

Мишка смеется и мягко берет меня за руку, другой ладонью почти неощутимо гладя мои волосы.

— Привет, — сладко шепчет он, склонившись к самому моему уху, и я на какое-то время просто забываю дышать, превратившись рядом с ним в окаменелую статую. Я чувствую, как сильно меня к нему тянет, понимая, что стоит мне сделать хотя бы один шаг ему навстречу, и может произойти все, что угодно.

Он долго, очень долго смотрит мне прямо в глаза, не убирая ладони с моих подрагивающих пальцев, а у меня голова идет кругом от одного только взгляда, проникающего глубоко в дрейфующее сознание. Не знаю, откуда во мне взялась эта странная решимость, но я сама тянусь к нему, легонько обвиваю за шею и касаюсь его губ своими. Мишка подхватывает меня за талию и тесно прижимает к своей груди. Его язык проникает глубоко в мой рот, опаляя головокружительным поцелуем, и я откликаюсь, даже не думая отталкивать его от себя. Веду ладонями по его плечам, испытывая смутное сожаление из-за того, что не могу сбросить с них куртку и погладить его тело, не натыкаясь на препятствия в виде одежды. Стихийно пугаюсь подобным мыслям, но страх быстро исчезает под действием той всепоглощающей дряни, которую мы на пару раскуривали с Никитой.

— Что это? — тихо спрашивает Мишка, скользнув губами к моему уху. Я трудом сдерживаю стон, чувствуя, как его влажный язык обводит по кругу мою мочку. И с некоторым запозданием понимаю, что его, должно быть, настораживает запах травки.

— Неважно, — отвечаю, цепляясь за отворот его рубашки, виднеющейся под распахнутой курткой.

— Важно. Я хочу знать, что делает тебя такой бесстрашной, — он приобнимает меня, и я опираюсь плечом на его руку, не испытывая и тени сомнения из-за того, что нахожусь так близко к постороннему.

— Поцелуй меня, — прошу его, подняв голову так, чтобы вновь встретиться с ним взглядом, и вижу, как легкая ироничная ухмылка сходит с его лица.

Вместо ответа он кладет ладони мне на спину, поглаживает лопатки, склоняется ко мне и целует мои приоткрытые губы так долго, что мне становится нечем дышать. Последняя доступная мне доза воздуха приобретает его вкус, и теперь я уже сама теряюсь между выдохом и вдохом, стремясь растянуть это неожиданное удовольствие. Мишка прислоняет меня спиной к дверному косяку, отводит в сторону мои распущенные волосы и прикусывает чувствительную кожу между шеей и предплечьем. Я откидываю голову назад, соприкасаясь затылком с гладкой металлической поверхностью, крепче хватаюсь ладонью за его плечо, как за единственную доступную мне опору. Его губы исследуют нехитрый вырез моей тонкой черной блузки, но стоит мне запустить ладонь в его жесткие волосы, притягивая еще ближе, как Мишка оставляет в покое мою беззащитную шею, вновь принимается терзать мои губы своими, а потом и вовсе выдает: