Ветер в кронах (СИ), стр. 43

— Думаю, что ты лезешь не в своё дело, — не стала заморачиваться Катя с гостеприимством.

— Я пока и не лезу, — закинула Карина ногу на ногу. — Приехала просто тебе рассказать кое-что. О чём ты и понятия не имеешь.

— Это о чём же? — Катя сделала такой же пируэт ногами.

— Например, о том, что Адамов не пропустил в этом городе ни одной блондинки от пятнадцати до тридцати.

— Правда? — усмехнулась Катя. — А женщинами постарше, значит, брезгует? А в пятнадцать — разве не подсудное?

— Так его почти засудили. Говорят, откупился, гад.

— Решила снабдить меня местными сплетнями? — смерила её Катя взглядом. — Только мне-то до них что?

— Может, и ничего. А может, на что и рассчитываешь. Так это я так, на всякий случай, — не осталась в долгу Карина.

— Не рассчитываю. Но и оправдываться перед тобой не стану. Не маленькая. И с Андреем сама разберусь.

— Я же сказала, я не ссориться с тобой приехала, — облокотилась Карина на стоящий между ними стол. — И уж, тем более, не уму-разуму тебя учить. Просто поясню кое-что про первую жену Адамова.

— Догадываюсь, что она, наверно, тоже была блондинкой, — усмехнулась Катя.

— Да, — ответила Карина, и Катя услышала точно такие же категоричные нотки, как иногда проскальзывали в ответах Андрея. — Его бывшая жена — та самая девушка, на которой Векслер чуть не женился.

Ощущение, словно хрустнул зуб, заставило Катю выпучить глаза.

— Векслер два года с неё пылинки сдувал, а она собрала свои вещички и вышла замуж за Адамова.

— Не может быть, — покачала головой Катя.

— Теперь ты понимаешь, почему так плохо, что ты не просто загуляла, а поехала именно с ним?

Катя прикрыла рукой лицо. Глупо было говорить Карине, что ничего не было. Да, в этот-то раз ничего, но беременна она от Глеба.

Катя пропустила волосы между пальцев и откинулась на спинку, шумно выдохнув.

— Я приехала сказать тебе, что промолчу. Мне не трудно, хоть и горько знать, что ты с ним так, — Карина болезненно поморщилась, покачала головой, — несправедливо. Но это действительно не моё дело. Только упаси тебя бог сказать Векслеру про Адамова. Ты разобьёшь ему сердце.

С противным лязгом капкан защёлкнулся.

— Я уже сказала, — обратилась Катя к новому плафону, а потом только повернула голову к девушке.

Теперь пришла очередь Карины пучить глаза.

— Правда, имён не называла, — ещё затеплилась какая-то фальшивая надежда. Нет, Катя не хотела делать Андрею настолько больно. Она не хотела делать ему больно совсем. — Но это же ничего не меняет, да?

— Чёрт! — Карина закрыла глаза и сглотнула.

И уже от того, как было больно ей, просто любившей этого парня до самоотречения, Кате стало плохо. Представить, каково будет Андрею, Катя даже не бралась.

— За что ты с ним так, а? — такая горечь была в её голосе.

— Как, Карина? Как?! — Катя сама готова была расплакаться. — Адамов был до него. Понимаешь? До. Мы познакомились, когда я только приехала. Да, в отличие от Андрея, он очень настойчивый. Но я никому ничего не была должна. Никому и ничего. А Андрей появился после. И Глеба в моей жизни не стало, когда в ней появился Андрей. И поездка эта ничего не значит. Вот хочешь — верь, хочешь — нет, а ровным счётом ничего. Я никогда ему не изменяла и даже не собиралась, как бы это ни выглядело.

— Но что-то ведь всё равно не так? — таким же женским чутьём почувствовала неладное Карина, как Катя понимала всё про неё.

— Я беременна от Глеба.

— Нет, — вырвалось у той прежде, чем она в ужасе закрыла рот рукой.

— Да, — достала Катя из кармана тест и бросила на стол. Она так и носила их оба в кармане. Порылась и предъявила второй. Две красных полоски на обоих размазались, но никуда не делись.

— И что тебе ответил Адамов? — К чёрту сантименты! Мозг — уже не врага, а подруги — Карины включился, чтобы искать решения.

— Я не сказала, — выдохнула Катя. — Я сама подтвердила свою беременность только сегодня.

— Надо сказать, — сверлила её сочувствующим взглядом Карина. — Ты не можешь принимать такие решения единолично.

— Я затем и поехала, — грызла заусенец Катя. — Я поняла это только сейчас, зачем именно я поехала. Убедиться, что нет у нас ничего с Глебом. Что с лёгким сердцем, пока Андрея нет, я могу сделать аборт. И забыть об этом. Навсегда. И больше никогда не вспоминать. Потому что всё, что было до него, было до него.

— Блин, — потёрла бровь Карина. — Не думала, что когда-нибудь это скажу. Но теперь мне искренне жаль Адамова.

— Ну спасибо! — с чувством развела руками Катя. — Теперь мне стало намного легче.

— Всё же, мне кажется, ты должна ему сказать. Отцу ребёнка, — Карина встала.

— Минуту назад ты была в этом уверена, — усмехнулась Катя. — Теперь тебе уже кажется. Может, чаю попьёшь, задержишься? Глядишь, и твоё мнение изменится на противоположное. Лично я уже весь мозг себе вывернула наизнанку, обдумывая, как поступить.

— М-да, — шумно выдохнула Карина. — Но если хочешь всё оставить в прошлом, решение надо принимать быстрее. Времени осталось совсем немного.

— Может, всё же зайдёшь? — спросила Катя с надеждой.

— Правда, не могу, — покачала головой девушка. — У меня там хаски рожает. Помощь может понадобиться в любой момент. Но, знаешь, какое бы ты решение ни приняла, я пойму. В конце концов, Андрей — не маленький мальчик. Справится.

И всю дорогу до калитки Кате казалось, что именно этого Карина и хотела. Чтобы подставить Андрею своё хрупкое дружеское плечо для поддержки да утирать его слёзы на своей груди полновесного третьего размера.

Нарушая все установленные собой запреты, Катя достала из скромной стопочки в пять оставшихся отцовских тетрадей ту, что была датирована годом её рождения, и завалилась на кровать читать.

«Слушая высеры своих коллег по цеху, что дети — это зло, и что давление, которое чувствуешь, когда тебе сообщают о беременности, сродни глубоководным перегрузкам, я тихо посмеивался в тряпочку. Да, может, у кого-то от такой новости и шла из ушей кровь, а судя по решениям, которые они принимали, мозг там действительно лопался, но не у меня. Я был рад. Искренне, по-настоящему. Не той самодовольной радостью самца, от которого и в пятьдесят с лишним смогла понести самка. Не тем визгливым восторгом несостоявшегося осеменителя: «Я смог! Я смог! Мой хвостатый живчик наконец оказался настолько крут, что сделал это!» Нет, я был рад, как Иосиф, которому вручили Иисуса, потому что был уверен, что дети, они — божьи. И втайне чувствовал себя богом, потому что знал, что этот ребёнок — мой.

Я искренне надеялся, что родится девочка. И не знаю за что, клянусь, я не достоин такой чести. Может быть, авансом, но я получил свёрток, перетянутый розовой лентой. И в день, когда я увидел этот чистый удивлённый взгляд, я первый раз подумал, что в кои-то веки совершил что-то стоящее.

Я любил смотреть, как она спит. Переживал, когда, она тужилась, пачкая пелёнки. Вытирал собственные слюни, когда она самозабвенно мусолила кулак. Ненавидел, когда она краснела, надрываясь в требовательном крике. И ревновал её к материнской груди.

Всё, чего я так долго искал. Не полутона, не бледные тени, не оттенки — вся безумная палитра чувств, яркая до рези в глазах, к нелепому существу нескольких дней отроду.

Это сильно. Это отвесно. Оглушительно.

И я оглох, ослеп, обездвижел. Умер и заново возродился в этой сути, частично сложенной из моих клеток, сотканной из нитей моих хромосом, изваянной в последовательности моих генов. Она совершенна. Она — моя дочь!»

Катя вытерла слёзы, комкая салфетку.

Мама говорила, отец даже не приехал встречать её в роддом. В прокуренной квартире, полной пустых бутылок, она положила Катю на кресло прямо в одеяльце и молила бога, чтобы дочь не проснулась, пока грязные простыни со следами отцовских развлечений она не заменит на те, на которые не страшно положить грудного ребёнка, а полы не отмоет до состояния, когда на них без опаски можно будет ступать.