Ветер в кронах (СИ), стр. 34
Виво! Ризолюто!
Несите ноты! Антракт закончен.
Живо! Решительно!
Глава 18
«Творческие вечера. Встречи с читателями. Курсы писательского мастерства. Что может быть лучше, когда набивается полный зал молоденьких студенток, и каждая вожделеет тебя. После «Поющей» они считают меня необузданным романтиком. И толпами приходят обслюнявить глазами. И я на сцене, чувствуя себя петухом в курятнике, небрежно выбираю ту, что буду сегодня топтать.
Для того и устраиваю это показушничество, и пока они прилежно конспектируют «экспозиция-завязка-кульминация», всю ту ерунду, что придумали ещё древние греки, я осматриваю зал в поисках той, что осчастливит сегодня моё либидо.
ОНА не пишет. И эта жёлтая кофточка совершенно ей не идёт. Бледный оттенок желтка магазинного яйца придаёт ей вид студенистый и сырой, в противовес упругим локонам каштановых волос и яркому взгляду. Цвета её глаз я не вижу, но ловлю себя на мысли, что хочу его узнать. ОНА смотрит не на меня. На свои колени, на которых стиснут в руках томик в киноварной обложке. Моя «Поющая сердцем». Как жаль! А ведь мне показалась, что ОНА особенная. Что выберет «Грань», пронзительную и тонкую. Но, нет — так нет.
Подумаешь! Вон, как ёрзает пергидрольная блондинка, словно обесцвечивала волосы не на макушке, а на лобке. Я бы на это посмотрел. Или не посмотрел. Скучно.
Я вспоминаю про НЕЁ, когда в глазах уже рябит от красного. «Галочке, Аллочке, Маргарите». Я подписываю книги дольше, чем идёт лекция. И, толкаясь локтями, они все ко мне жмутся. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыженькие. Словно я могу дать им то, о чём они прочитали в книге — Любовь. Вечную. Непостижимую. На разрыв. Я не могу. Я — всего лишь буквы на клавишах. Я — паяц в балагане. А она протягивает мне «Грань».
— Кому подписать? — я спрашиваю, искусственно улыбаясь, и натыкаюсь на её спокойный взгляд, как на холодную сталь.
— Василию, — проворачивает она клинок. И я не понимаю, отчего больно.
— Муж?
— Нет, кот. Любит сафьяновые обложки…»
— Будешь яичницу? — Андрей пошевелился и отвлёк Катю. Она, лёжа на его плече, читала отцовский дневник.
— Наверное, буду, — она отложила тетрадь и сладко потянулась.
Два дня в постели, не считая коротких перерывов на еду и сон. Сладостная истома. Райская благодать. Блаженная усталость.
Андрей погладил её напряжённый живот и опять завёлся.
«А ведь только что спрашивал про еду, — усмехнулась Катя. — Какой ненасытный!»
И голодный мозг упрямо подкидывал кулинарные ассоциации, а её тело откликнулось на ласку.
Всю ночь его жарили, жарили, а оно снова подалось, как жареная утка на белом блюде простыни. И просило приправы из лёгких поцелуев и нежного соуса с ароматом прованских трав.
И получило всё, чего просило в придачу с пряным коктейлем лёгких признаний.
— Я с ума схожу от твоей близости, — прошептал Андрей.
— Я с ума сходила без твоей.
Он откинулся на подушки и тяжело вздохнул.
— Я не знаю, поймёшь ли ты.
— А ты попробуй, — так хорошо, что не хочется открывать глаза.
— Я хотел. Я так тебя хотел! С самой первой нашей встречи. Но это неправильно. Понимаешь, для меня неправильно. Понравилась девушка и сразу в койку. На чистых рефлексах. На животных инстинктах. Для меня это — ответственность. Серьёзный шаг.
— Мне сейчас, наверное, должно быть стыдно, — усмехнулась Катя, даже не шелохнувшись. — Представляю, что ты подумал обо мне.
— Я подумал, что ты будешь страдать, если окажешься для меня мимолётным увлечением. И я буду переживать, если поступлю непорядочно.
Кровать заскрипела. Даже сквозь закрытые веки Катя чувствовала его взгляд.
— Я догадываюсь, что ты думала обо мне, — Андрей провёл пальцем по её бедру. — Что я, как минимум, не современен.
— На самом деле я думала ещё хуже, — открыла она один глаз. — Но что там насчёт яичницы?
— Сейчас, — он поцеловал её в живот и встал с кровати.
А Катя снова закрыла глаза, наслаждаясь безмятежным покоем. На самом деле всё это было для неё уже неважно. Какие бы не были у него причины — он здесь, он рядом. И самое главное сейчас — не загадывать наперёд, чтобы всё не испортить. И не вспоминать прошлое, что, кажется, наконец отпустило.
Весь стратегический запас яиц был съеден. И выходные подошли к концу.
И, провожая Андрея утром на работу, Катя даже радовалась, что сможет до вечера побыть одна. Помыть затоптанные Гастоном и засыпанные перьями полы — надоело переступать по грязи на цыпочках. Перемыть посуду, до которой руки так и не дошли. Перестирать одежду. Сделать маникюр-педикюр. Сварить что-нибудь жидкое — измученный сухомяткой желудок настойчиво просил горячего и свежего. И сесть, наконец, за дневники отца, которые с каждой страницей становились всё интереснее.
Да, день обещал быть насыщенным и выполнил свои обещания с лихвой.
Кроме домашних дел ещё пришлось ехать в Острогорск. По мелочам, но главное, за прокладками, которых в местном магазине не оказалось. Грудь предательски начала побаливать. Значит, Красная Армия прискачет со дня на день, надо готовиться.
Катя так обжилась за эти недели в своём доме, что перестала скучать и по коммуналке, и по столичной суете. И мама даже перестала её дёргать своим: «Как же это долго!», а Катя изо дня в день ей объяснять, как здесь всё неторопливо.
В эту свою поездку в город она привезла из магазина круглый плафон, чтобы прикрыть наконец «лампочку Ильича» на веранде приличным абажурчиком.
Вечером Андрей помог его закрепить, сменив свой очередной костюм на демократичные шорты. И Катя, посмотрев на этот дорогой костюм, всё же решилась спросить.
— Скажи, а кем ты работаешь?
— А это важно?
«На самом деле, — смотрела она на его подтянутый живот и поднятые к потолку руки. — Нет, уже не важно». Но Катя не отступила.
— Просто после грязных маек и стоптанных сланцев видеть на тебе деловые костюмы как-то непривычно.
— Тебе не о чем беспокоиться.
Он закончил. И с плафоном, и с объяснениями. Обнял её одной рукой, отворачивая на всякий случай от лампы, и щёлкнул выключателем.
— Та-дам! — перехватил Катю спиной к себе, позволив насладиться тёплым красноватым светом. — Есть ещё что-то, что нужно сделать?
— Если только я специально придумаю, чем тебя занять, — улыбнулась она. На веранде стало уютно, но вечерняя сырая прохлада гнала с улицы в тепло дома.
— Тогда придумай что-нибудь, что мне обязательно понравится, — Андрей стиснул Катю двумя руками, и она уже чувствовала, как упирается ей в копчик то, с чем она точно знала, что делать.
Дни мелькали близнецами-вагонами. Проносились светящимися окнами. Вроде бы за каждым шла жизнь, что-то двигалось, менялось, происходило, но всё это мимо, мимо, мимо.
Как назло, зарядил дождь.
Казалось, он шёл уже целую вечность. И целую вечность Катя жила в этом доме и каждый день у неё был секс, секс, секс.
Оказалось, это утомительно. Оказалось, однажды Катю начнёт это раздражать. И не только это.
Стоя у окна, Катя хмуро смотрела, как беспощадный дождь смывает белую краску со свежеокрашенного забора, и думала о том, а не погорячилась ли она.
Погорячилась, когда вечность назад покрыла забор водорастворимой эмульсией.
Идеальная позолота, которую она собственноручно нанесла на Андрея, сползала с такой же поспешностью.
Нет, он не стал хуже. Как раз наоборот. Милый, заботливый, покладистый, он с готовностью выполнял каждую её просьбу, предвосхищал каждое желание, готов был потакать любым её капризам. Но Кате казалось, что это всё ради того, лишь бы у них был секс.
Андрей сводил Катю в музей, принёс ей из библиотеки книгу «Острогорск и его окрестности», о которой она мечтала после этой экскурсии. Каждый день спрашивал, что нового в отцовских дневниках. Но к своему глубокому разочарованию, именно на дневники у неё времени и не оставалось.