Пепел революции (СИ), стр. 63

Глава 6

Кильчевский почувствовал себя крошечным, невероятно слабым. Невероятная грусть навалилась всем весом. Он вспомнил, что всего лишь человек, что ему суждено когда-то умереть, что он никогда не повторит того блаженства и безмятежности.

Он поднял голову, и понял, что лежит на каком-то тряпье на полу товарного вагона, а неподалеку сидят и спорят о чем-то четыре солдата. Откуда он здесь? Как сюда попал? Все тело неимоверно болело, однако, видимых ран не было. Только один длинный порез на руке, который стрелял пулеметной болью.

Надо вспомнить, надо восстановить память. Станица, потом странный дом на отшибе, так. Потом зазеркалье. Точно, они попали в плен к красным! Вот почему все его тело болит, их жестоко избивали. Потом был красивый комиссар, имени которого он так и не узнал. Потом…

Потом все было смутно. Кажется, какой-то высокий человек о чем-то с ним говорил. Точно! Это же был Фрунзе! И он дал задание передать Алексешенко условия мира. Царство мертвых перестает защищать белых, а взамен те, из пекла, предлагают мир и союз, а самому подполковнику — высокую должность в новой красной стране. Странное предложение, конечно, очень сомнительно, что Алексешенко его примет. Но, кто знает все расклады в области тонких материй? Может, для таких сильных воплощений, как Алексешенко, это очень заманчивое предложение. Теперь понятно, откуда длинный болезненный порез на руке. Ну да, сделка, скрепленная кровью! Насколько старомодно, настолько и эффективно. Самое главное, ему самому не попасть под раздачу и быть тише воды, ниже травы.

Солдаты в вагоне, кажется, не очень обращали на него внимание, тянули чай и играли в какую-то карточную игру. Вагон двигался очень медленно, практически со скоростью человека, и было не понятно, причиной того близость врага или просто плохое состояние дороги. Скорее, все сразу. Но куда они едут? Может быть назад к морю, Черному или Азовскому, чтобы на какой-то лодке перебраться в Крым? Вряд ли же поезд направляются сейчас в Таврию, в которой проходят тяжелейшие бои и по степи пытаются догнать и истребить друг друга десятки тысяч шашек.

А кто его вообще сейчас охраняет или стережет? Он сел и огляделся. Никто не удостоил его ни единим взглядом, из чего можно было понять, что, скорее всего, это простые солдаты и никак не связаны лично с ним. Значит, контроля нет, и если он захочет, то сейчас же выпрыгнет из вагона и скроется в степи.

Явных ран не было, а это значит, что Фрунзе напоследок решил и подлечить его своим волшебством. Судя по холоду внутри вагона, снаружи была ночь и спрыгивать с поезда точно было не самой лучшей идеей.

Тут где-то вдали заговорили пушки и пулеметы. Солдаты похватали винтовки и направили их на дверь. Если начинается бой, то они точно поймут, а если же уже окончен, то дорого продадут свои жизни.

— Гля, — сказал один. Батька Махно снова грозит.

— А кому грозит-то, — ответил удивленно курносый коротыш. Ведь мы же с ним союзники.

— А тут кроме наших никого и нету. А насчет союза — а он-то об этом знает?

Значит, Махно. Они действительно в Таврии, а ему придется пробиваться в Крым через фронт и две армии. Самый трудный и опасный путь.

Кильчевский снова почесал длинный порез на руки и удивился, почему он так болит.

— Батька Махно? Он мужик лихой, конечно. Не какая-то степная шандрапа, которая сегодня грабит здесь, а завтра там.

— Сурьезный персонаж, не поспорю. Да сколько-то он уже воюет, а все побить его не могут. Сначала немцев гонял, потом гетмана, потом Петлюру и всяких самостийников, потом наших, потом белых, потом снова наших, потом снова белых. Он и сам уже запутался против кого сейчас, наверное, против всех. И всегда побеждаить, причем. Говорят, он заговоренный, и все, против кого выступит — проигрывают. Говорят, не берет его ни одна пуля.

— Я тожесь слышал. Мужик, говорят, он в сажень ростов, широкий, как медведь и разрывает лавку пополам голыми руками… Говорять, он построил у себя в Гуляй-польщине настоящую справедливость. Селяне пашут землю, рабочие на заводах, буржуины торгують, хлопцы воюют, а все решения принимаются сообща, сходом.

— Так и подумаешь, что без мистики там не обошлось. Гуляй-поле-то его чуть больше деревни, да и вокруг села. Глухомань страшная, район у него маленький. А ты вишь, всем шею мылит. Говорят, — рассказчик понизил голос до шепота, — говорят, что он волшебник сильный!

Все заржали, и даже Кильчевский улыбнулся, настолько был резок переход от экономической модели Гуляй-поля до мистических историй о Батьке.

— А мне рассказывали, что это сын черта и ведьмы из Полтавы. Нет, не посудите сами. Поднял маленькую волость, вся Россия его раздавить не может. Заговоренный он, хлопцы из моего прошлого полка говорили. А я поделюсь своей историей.

Получили наши информацию, что Махно со своими казаками подходит к Мариуполю, скоро штурмовать будет город. Ну, мы быстро в вагоны сели, довезли нас, выгрузили. Начался бой, в ночной степи. Что там творится, сам черт не разберет. Крики какие-то, выстрелы, ни лешего не видно, кто стреляет, куда. Что-то большое быстро проносится рядом, вроде тачанки, а вроде и летит низко над землей. Так и не поняли мы, с кем дрались, наверное, друг друга просто перестреляли. Утром начинаем разбираться, сотни трупов наших, сотни. И ни одного не нашего, как так? Командир наш говорит, и подтвердил это на докладе, что лично видел Махно, как он на коне скакал задом наперед и смеялся.

— Ну и что? Приврал ваш командир, чтобы трибунал его не расстрелял.

— Ты не перебивай, — солдат отхлебнул чай и зажмурился от удовольствия, — тогда и дорасскажу. Не приврал, он честный большевик и его слова подтвердили другие. Ну, я забыл про этот случай, за последние годы чего только не было. А пару месяцев назад конвоировал я одного пленного офицера. Ну, он белый, их полк разбили, и я сопровождал его до Ростова. Разговорились мы с ним, оказались земляками, из Нижнего Новгорода. И практически знакомы семьями. Вот что делает гражданская война в стране. Но не суть.

Он мне говорит, что именно в тот же день он со своей дивизией бился с махновцами поблизу от Елизаветграда. Там вольные люди Гуляй-поля прорвали их оборону и неслись прямо к городу, еле их отбросили назад в степь. Так этот офицерик мне божился, что лично видел Махно. В штабе видел фотографию этого бандита, точно он был. Застрелил этот окаянный из револьвера, в котором шесть патронов, шесть человек насмерть. Я бы не поверил, не бывает так, ни разу в бою не промахнулся, и ни разу не ранил. Я не поверил, как так-то. Переспросил, точно он помнит день и месяц. Точно, отвечает, это было накануне его Дня рождения.

Его слушали затаив дыхание, и даже Кильчевский с интересом придвинулся поближе.

— Вот я и часто думал после этого. И точно знаю, когда мой командир видел Махно. И точно знал этот офицерик и божился, что в тот же день он видел его же в другом городе. А между ними сотни и сотни верст.

— И шо это значит?

— А ты сам и думай. Если в бога веришь, значит, и в диавола и всяких чертей. Мог сегодня в одном месте детей христианских изводить, а завтра уже в другом конце страны.

— Та не, не бывает такого. Может, двойник был?

— Может и двойник. Только я не верю в это, очень странно выходит. Так может, их не два, а три? Три совершенно одинаковых Махно, которые в разных губерниях воюют? Это как, братья они? Не знаю.

Все задумались, как такое может быть. Один из бойцов, с седыми усиками над губой, прочистил горло:

— Я тоже не понимаю этого Махно. Подумайте сами. Наша красная армия, товарищи Ленин и Троцкий давят врагов Революции во всех углах. И белых, и финнов, и поляков, и всяких атаманов и прочий сброд. Вон, в Туркестане местных баев гоняют по всей пустыне. Интервентов всяких. А его не трогают. Он их бьет, уже сколько времени наносит поражения нашим красным дивизиям, а его не трогают и даже говорят, что это союзник. Как такое может быть?