Пепел революции (СИ), стр. 37

Но это было еще не самое страшное. Он вспомнил еще одно. Кильчевский бросился со всех ног во двор, растолкал мужика и поехал на санях чуть дальше на побережье. Кильчевский помнил это место очень хорошо, несмотря на многие прошедшие годы. Ехали они довольно долго, не меньше трех часов, когда он сказал остановиться и пошел дальше пешком. Почти сразу нашел небольшой холм с видом на море. Креста уже давно не было.

Здесь была похоронена его дочь, маленькая София, белокурый ангел. Она умерла от тяжелой и непродолжительной болезни во время одного из бесчисленных переездов. Зачахла пятилетняя девочка буквально за неделю, как гаснет свеча без притока кислорода. Врачи только разводили руками и прописывали морской воздух и сомнительные микстуры. Но маленькая София держалась с мужеством взрослого человека, и понимала, что дело обстоит очень серьезно и только спрашивала его каждый день:

— Папочка, ты же купишь мне куклу с нарядами? Я такую куклу видела на ярмарке в Нижнем Новгороде. Я мечтаю о ней.

Он обещал ей все, что только возможно и еще немного больше, а сам терял самообладание, наблюдая, как его любимая дочь с каждым днем становится все тоньше и прозрачнее. София с мужеством пила все горькие лекарства, которые ей давали, и не переставала рисовать платья, которые она сделает для куклы, чтобы та была самой красивой и изысканной дамой по всем Петербурге.

На восьмой день болезни она умерла. Они как раз проезжали эти края и в спешке ее похоронили на этом холме. Дела заставляли его мчаться дальше, но он задержался на пару дней и установил большой деревянный крест. Потом были другие дела, потом началась война, революция и весь водоворот событий, а его маленькая София все лежала здесь в одиночестве, на берегу моря и ждала, чтобы ее навестили. Ангел, который особо и не пожил на свете, только радовал отца несколько счастливых лет. А враги заставили его забыть свою дочь, от которой не осталось на земле никаких следов, будто и не было никогда. Будто и не жил такой маленький человек, который мечтал и ждал, когда вырастет. Она не узнала, что такое первая любовь, томление страсти, первый поцелуй и расставание. У нее не было своих безумств, и она не смогла почувствовать радость материнства. Всего этого Софии было не суждено ощутить. Она осталась жить только в его сердце, маленьким, светлым воспоминанием. Только пока он ее помнит, она могла жить в каком-то смысле. София, его дочь. Он упал на холм в холодную зимнюю ночь и горько плакал.

Глава 7

Когда вернулись в город, уже занимался тусклый и неприветливый зимний рассвет. Немногочисленные отпускники и раненые постепенно собирались на перроне, и ждали начала посадки в поезд. Кильчевский стоял с равнодушным видом, но внутри его все клокотало от холодного пламени ненависти. Он мог простить своим прежним руководителям почти все, в конечном итоге, если судить по справедливости, он заслуживал смерти или чего пострашнее. Ведь никто так нагло не бежал из системы, да еще не с пустыми руками, переходил к врагу и не принимал вежливых приглашений вернуться.

Твари, нелюди! Им незнакомо ничего человеческого, что неудивительно, учитывая из каких дыр Ада они выбрались. Кильчевскому уже было все равно, что, возможно, Алексешенко и Слащев специально дали ему возможность вспомнить брата и дочь, чтобы разжечь желание мести и подвести под сотрудничество еще и солидный собственный фундамент. Плевать. Они используют его, пусть. Но не трогают самые глубины его личности и памяти. А риск смерти? Ну что, он всегда был и будет, всем мы когда-нибудь умрем, да и он слишком задержался на этом свете.

Еще был один момент, который был очень важным и о котором думать совсем не хотелось. Стирание памяти было необратимым процессом. Оно начиналось с дальних воспоминаний, которые исчезали как бы сами собой и постепенно прогрессировало. Человек забывал какие-то обыденные вещи, вроде своего адреса или клички собаки, потом — место, куда он шел или что собирался сделать, а заканчивалось, что забывал свое имя, страну, где живет или название обычных вещей. Такой человек становился инвалидом и мог осуществлять только те действия, которые организм совершал сам, неосознанно, вроде того, как дышать или глотать воду. Такой процесс всегда заканчивался печальным итогом. Это можно было бесконечно долго притормаживать или останавливать, но все являлось только временным решением. Обратить процесс вспять никому не удавалось и не удастся.

Поезд отошел от станции, но, как и говорил генерал, ехал со скоростью улитки. Даже с учетом теперешней погоды, гораздо быстрее было бы добраться в Севастополь в повозке, но, конечно, не с таким комфортом, как в вагоне. Кроме того, еще и следовало спокойно подумать. Ясно, что его используют, как инструмент и, скорее всего, миссия будет без счастливого возвращения. Ему почему-то понравился и Алексешенко, и Слащев. В подполковнике чувствовалась огромная мощь, он был крайне опасным человеком, если так его можно было назвать, но он придерживался каких-то неписанных правил войны. Он мог убить человека страшной смертью, и пленный в подвале, заживо поедаемый крысами тому подтверждение, но трудно представить, чтобы забирал личность и стирал его из истории. Нет, это слишком. Если проводить аналогию с обычными явлениями, то Алексешенко придерживался правил наполеоновских войн, когда были страшные сражения, но противники уважали достоинство и честь друг друга. Большевики же действовали более современными методами, в стиле германской войны, когда газовые атаки, огнеметы и разрывные пули порождали бессмысленную жестокость, направленную на причинение страданий, а не достижение военной цели. Мог ли Алексешенко в сражении тонких материй одержать победу над исчадиями преисподней? Точно нет. Мог ли он вымотать их и нанести огромный урон, чтобы принудить к какому-то соглашению? Определенно.

Генерал же показался ему абсолютным безумцем. Того типа, где гениальный разум незаметно переходит в сумасшествие и наоборот. Какой-то аналог древнего Ганнибала, который совершал действия настолько нелогичные и странные, что и друзья и враги сомневались в чистоте его рассудка, однако римляне были регулярно биты. Но на одной гениальности далеко не уедешь. То, что ему рассказал генерал, было до крайности печальным. Несколько сот шашек? Вы серьезно? Которые защищают Крым от многочисленных дивизий красных? Можно сколько угодно выдумывать хитрые планы и маневрировать, однако если противник имеет подавляющий перевес, то уловки уже не помогут. Да, красные могут себе позволить потерять половину солдат, однако вторая половина размажет крошечные силы Слащева и затопят весь Крым.

Поезд начал двигаться чуть быстрее, уже со скоростью легко бегущего человека. Тут и там попадались небольшие и страшно бедные, судя по внешнему виду, татарские села. Скорее всего, они были такими всегда, и криво выстроенные домишки выглядели настолько убого, что даже часто меняющаяся власть не обращали на здешних жителей особого внимания. Крымские татары жили словно в каком-то параллельном мире. Они не влезали в бурю, которая бушевала по всей России уже три года, и занимались тем же, чем и последние несколько веков, а взамен, их не трогали ни белые, ни красные.

Поезд остановился посреди заснеженного поля и пассажирам сообщили, что паровоз сломался и они двинутся дальше только завтра, когда привезут запасные части. Пассажиры заволновались, но им объяснили, что в десяти километрах есть небольшое татарское село, откуда их без проблем довезут до Симферополя и спешащие могут отправиться пешком. Кильчевский решил пройтись по путям и упорно шел, невзирая на ледяной степной ветер. Он остался наедине со своими невеселыми мыслями и монотонный шаг по шпалам как нельзя лучше способствовал раздумьям. Начинало снова темнеть, когда заметил вдали темные домики. Он пришел первым, и татары еще не поняли, что следом потянутся еще пассажиры и пора поднимать цены за перевозку. Он быстро договорился о санях и один из селян, мужчина средних лет с благообразной короткой бородой пошел запрягать лошадь.