Пепел революции (СИ), стр. 36

Они сели в автомобиль и поехали в сторону передовых позиций на Турецком валу. Ехали недолго, остановились в голом заснеженном поле, и генерал обвел руками пустоши:

— Вот тут мы и защищаемся от орд красных. Нравится?

Кильчевский слегка покосился на генерала. Трудно было понятно, сейчас на него нашла волна безумия или гениальности.

— Но тут нет никаких укреплений. Ни орудий, ни пулеметов, ни, черт, людей!

— Конечно. Чего ради я буду морозить своих людей в этой богом проклятой степи? Они все в деревушках сидят. В степи только пару небольших разъездов и они нас давно заметили.

— Ааа… Дороги здесь никакой нет?

— Была, железная. Мы ее разобрали. Осталась только старых шлях, но сейчас, как видишь, в этих сугробах и посреди озер соленой воды, он не действует. Так что, я прямо жду атаки красных через этот перешеек, так и могу их перемалывать бесконечно. Но после нескольких волн и тысяч погибших, замерзших и пленных, они уже поняли, что к чему, и не прут больше. А жаль.

— И что, никакого тяжелого вооружения нет?

— Есть, почему. Все в деревнях, под присмотром. В общем, до весны эта степь и погода служат лучшей защитой Крыма, чем десяток полноценных дивизий.

— А когда сойдет снег и все высохнет? Что тогда? Они за день пройдет перешеек и тогда пиши-пропало.

— Весной еще что-то придумаем, — беззаботно махнул рукой Слащев. Поехали теперь на берег моря, туда, где действительно очень опасно.

Ближе к вечеру они добрались на берег Гнилого моря, Сиваша. Это, по правде сказать, было и не совсем море, а низменности, периодически затапливаемые водой, в каком-то смысле, соленое болото, сейчас полностью покрытое льдом.

— Вот здесь, Евгений Яковлевич, они и грозят всему Крыму. Вон там, — он махнул рукой, — видите, уже берег Таврии, это уже территория красных. Наверное. Или махновцев. Или еще кого-то. В общем, наших врагов. Сейчас они пока не могут перейти, погода не располагает. Но как только ударят сильные морозы, и Гнилое море серьезно замерзнет, тогда жди беды. Они смогут переправиться в любом месте на протяжении десятков километров, а у меня нет никаких шансов моими мизерными силами их остановить. Поэтому, по ночам я приказываю картечью стрелять по поверхности, чтобы не давать льду сковать море. А в ставке, — он грустно улыбнулся, — распространяет слухи, что Слащев от спирта совсем спятил и в духе Ксеркса наказывает море. Еще по ночам нагружаю сани грузами и велю возить меня по льду, чтобы проверить его толщину. А ставка что? Правильно, говорят, что я в пьяном угаре езжу по льду. Ах, если бы эти тыловые крысы хоть денег побывали на передовой, а то, они знают военное дело только по учебникам и по картам в теплых комнатах.

— Сколько же у вас под рукой сил, генерал?

— А вот этого, извините, я вам сказать не могу. Может, вы завтра в плен к своим старым товарищам попадете. Или сами перейдете. И все выложите, что не надо.

— Я думаю, в Крыму столько агентов и провокаторов большевиков, что они знают даже лучше численность ваших отрядов, чем вы сами, — заметил Кильчевский.

Слащев резко и неприятно расхохотался, будто бы услышал лучшую шутку за всю жизнь.

— Да, пожалуй, вы правы. Всего тысячи три, в основном конные. Но не думайте, что это много. Все эти силы рассредоточены по всему северу Крыма, во многих точках. Чтобы их всех собрать понадобятся в лучшем случае сутки или больше. Постоянно под рукой у меня несколько сотен, это то, что я могу бросить в бой в любую секунду.

Они двинулись в обратный путь.

— А как со снабжением у вас? Оружие, боеприпасы, обмундирование, еда.

— Как ни странно, неплохо. Очень много оставили союзники и после своего бегства, и сейчас оставляют. Интенданты, конечно, кричат страшным криком, что надо охранять склады, и не выдавать солдатам требуемое, но как только пригрозишь судом за диверсию по законам военного времени, они сразу начинают понимать всю остроту вопроса, — он снова хохотнул. Всего вдоволь. Есть даже, представьте, аэропланы и танки! Но это, конечно, на самый крайний случай, когда ситуация будет совсем печальная. Это мой, скажем, козырь в рукаве, красные про это не знают.

Слащев предложил переночевать в его вагоне, но Кильчевскому перспектива спать среди тумана опиумного дыма и множества птиц не казалась заманчивой. Он решил остановиться в крохотной гостинице, которая единственная в городе еще кое-как функционировала.

Напоследок Слащев пожал ему крепко руку и сказал:

— Было очень приятно познакомиться, Евгений Яковлевич. Будете в наших далеких краях, милости просим.

Кильчевский внезапно ощутил порыв и выпалил вопрос, который его мучал уже несколько дней:

— А правда, что у вас есть камень, на котором выцарапал письмена Бога безумный индеец?

Слащев несколько секунд помолчал, явно ошарашенный вопросом, и Кильчевский понял, что где-то он недалеко от истины.

— Что? Какой камень? Ничего у меня нет. Кто вам такие глупости сказал? Сказки какие-то слушаете. Вам надо больше отдыхать и не обращать внимание на явный бред.

Они улыбнулись друг другу и оба поняли то, о чем не было сказано вслух.

— Мы с вами еще встретимся, Евгений Яковлевич, не сомневайтесь. Крым слишком маленький полуостров, чтобы потеряться. Я тут кое-что понял, насчет ваших… бывших товарищей.

— Что же?

— Вы сами это не замечаете, но они стирают вам память.

— Простите?

— Ну, знаете. Их любимая шутка. Стирать память и вместе с ней часть личности человека.

— Но я бы заметил это!

— Так ведь говорили все, кому стирают память, да? Сами подумайте. Например, мне кажется, у вас был брат, а вы про него забыли напрочь. Это мой вам подарок. Ладно, уже поздно, а мне пора. Спокойной ночи. Еще увидимся, адью!

Глава 6

Сон совсем прошел. Кильчевский медленно ходил по крошечному городку, пытаясь откопать в закоулках своей памяти что-то очень личное, очень важное. Но оно, будто специально у него убегало, стоило ему только нащупать кончик этого воспоминания. Его семья, его близкие, его прошлое. Вернее, то, что у него было до начала всей этой кутерьмы. Его близкие. Нет, не может быть, у него никогда не было брата. Он всегда был один. Нет, генерал что-то напутал, не может быть такого. Но он чувствовал, что в глубинах памяти дверь, закрытая на засов скрипит и держится из последних пор под давлением какой-то исполинской силы. Что-то напирало и не могло найти выхода. Нет, у него не было братьев, это точно.

Он отправился к гостинице, а настойчивая мысль, будто загнанный зверек, металась по всем коридорам памяти. Он остановился и с силой сжал виски. Вспоминай, вспоминай! Что-то ведь ест! Ты знаешь все их штуки, когда человек исчезает сначала из памяти знакомых, потом родных, потом из всех документов и, наконец, из колеса истории. Ну же! Мысль, повинуясь какой-то странной логике, обратилась к ассоциативному ряду. Лужа, у него под ногами лужа. Здесь много луж, рядом Перекоп и Гнилое море. Полно соленых озер, которые постоянно меняют свое расположение и очертание. Они неглубокие, но утонуть можно. Тонуть. Водоем. Спасать.

И тут врата памяти разверзлись. Это был как ярчайший прожектор, который вспыхнул среди темной безлунной ночи, прожектор, который ослепил и выжигал своим безумием все подсознание. На него нахлынули мысли. Брат. У него был младший брат, он погиб совсем недавно, когда он уже бежал из Москвы и погоня, посланная чекистами, настигла из в районе Калуги. Брат спас его, рисковал сам, но погиб. Но как это можно было забыть, прошло ведь всего пара месяцев?! Как можно забыть человека, настолько близкого, что о нем не осталось совсем никакой памяти. Когда-то, много лет назад, еще будучи детьми, он с братом пошли на реку купаться и брат пропал. Это были одни из самых страшных часов в его жизни, когда был уверен, что он утонул, и надо будет как-то сказать об этом родителям. Но брат нашелся, он просто ушел с друзьями и забыл его предупредить.