Пепел революции (СИ), стр. 27

Слащев. Это тот генерал, о котором там ярко рассказывал старик на транспорте. Ему надо с ним повидаться и переговорить.

— Простите, а я не могу поехать на Перекоп? Если Феликс Дмитриевич срочно хочет меня видеть, то несколько часов на поезде меня совсем не пугают.

— Ну что вы! Там, в степи, вьюга, бураны, холод. Не стоит. Он скоро вернется, и мы сообщим вам, что пора посмотреть Симферополь. Пока можете отдохнуть. Нам говорили, — глаза странного коротышки неясно блеснули, — что последние дни в Одессе у вас были очень насыщенными. Да еще и ваша рана головы. Отлежитесь пока, поправите здоровье, а потом можете и ехать. Да, вагон мы вам выделим, не беспокойтесь.

— Вы со мной свяжитесь? — Кильчевскому не хотелось отпускать гостя, и он намеревался вытянуть как можно больше информации, прежде чем отпустить его.

— Может я, а может и нет. Кто знает, как будет развиваться ситуация через пару дней? Сейчас такое время, Евгений Яковлевич, что никто ничего не знает. Завтра я точно еще буду в Севастополе, а потом…

— Простите, что спрашиваю, но у меня нет никого знакомых в Крыму. Как обстановка на фронтах? Какие новости?

— Новости неутешительные, — коротышка поморщился и устало вздохнул, — чего скрывать. Могу сказать только про Крым. Офицеров — десятки тысяч, солдат — в разы меньше. Никто не хочет воевать, все стремятся командовать из штаба и подсиживают друг друга. Ну, в Одессе, думаю, примерно та же ситуация, если не хуже. Вон недавно пришел корабль и выгрузил несколько танков. Представьте, Евгений Яковлевич, танки! Их мир первый раз увидел меньше четырех лет назад, а сегодня они у нас есть. Всего много, бери да воюй. Ан-нет, все в штабах, формируют части, расформировывают, перебрасываются приказам и контрприказами. Печально все. Только одна для нас отдушина есть, генерал Слащев. Вы, должно быть, не знаете о его последнем подвиге? Это невероятно, правда.

— Расскажите, очень интересно. Не хотите кофе или коньяка? Если уж пошел у нас разговор.

— Ой, как хорошо, что вы предложили, а я все ждал-ждал. Кофе, если можно. И уберите свой пистолет из кармана, Евгений Яковлевич, не красиво, да и гостя нервирует.

Коротыш подмигнул.

Кильчевский выложил оружие и положил на тумбочку, сделал два кофе и поставил на стол.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Так о чем это я? А, Яков Александрович! Да, представьте ледяные степи Таврии. Голое поле, ужасный мороз, ветер сносит человека верхом. Представили? Наступают красные, огромные силы. Им на Перекопе противостоят какие-то небольшие отряды Слащева, в десять раз меньше. Наступающие — отборные звери, латыши и петроградские рабочие, у генерала — сброд, который не успел разбежаться. У красных — бронепоезда, орудия, пулеметы, сколь угодно патронов. У Слащева — кот наплакал. Как бы вы поступили?

— Ну, сложно сказать. Окопы какие-то, укрепления.

— Напоминаю, голая степь. Даже пригорков трудно найти. Лютая зима, земля смерзлась, и выкопать хотя бы небольшой окоп уже подвиг.

— Укрепиться хоть как и обороняться.

— Красные в двух днях пути, времени почти нет.

— Не знаю, отвел бы отряды в тыл и сдал их другому командующему.

— Вот-вот. Так бы поступили девяносто девять процентов людей. А он их разбил, сохранив почти всех своих, а противник понес огромные потери.

— Ну?

— Он приказал разобрать железную дорогу, отвел свои войска по деревням и дал свободно наступающим войти в Крым. Они шли двое суток по ледяной ступи, многие померзли, спали в поле. А когда уставшие и обессилевшие полки вышли к Ишюню, он отрезал их сзади кавалерией, а с фронта и флангов ударил всеми орудиями. В общем, уйти из Крыма смогли немногие.

— Интересно. А сейчас он где?

— Да там же, защищает нас все, имея в вооружении несколько сотен бойцов и свой ум.

Нефедов достал часа и озабоченно посмотрел на них.

— Ладно, Евгений Яковлевич, не смею задерживать, — он заторопился. Не уезжайте из Севастополя, скоро вам сообщат, и вы отправитесь в Симферополь. А пока… отдыхайте. У нас, конечно, не Одесса, масштабы не те, но стараемся.

Лежа ночью в кровати Кильчевский никак не мог опять прогнать от себя мысль, что его используют втемную. Кто-то решал за него, что и когда делать, его судьба складывалась не по его плану, а по кем-то задуманной схеме. Что ему делать? Все бросить и бежать дальше? Или все-таки увидеться с Алексешенко и Слащевым? С такими тревожными мыслями он провалился в темноту.

Утром делать особо делать было нечего, и он решил пройтись по городу. Вчерашняя прогулка была краткой в виду позднего времени, но сегодня ничего не могло ему помешать.

На этот раз он решил посетить местные музеи, если такие еще сохранились после многочисленных смен власти в городе. Он посетил один, который произвел довольно благоприятное впечатление, второй, бывший совсем уж жалким. Разболелась рана и он поехал в госпиталь, где сменили повязку. Затем Кильчевский взял извозчика и отправился осмотреть древний Херсонес, откуда пошло христианство на Руси. Ехать было довольно далеко, и он задремал. Прибыв на место, он осматривал древние развалины и хаотичные раскопки, и все время думал, как же так: сотни и тысячи лет назад жили люди, любили и воевали, а теперь никто и не знает ни их имен, ни чувства, которые ими двигали. Только несколько седых историков могут назвать имена правителей, но разве это что-то скажет? Неужели, и их далекие потомки, делающие раскопки, ничего не смогут точно сказать, кроме как: «Сначала правил Николай, потом Ленин. Это мы знаем исходя из немногочисленных сохранившихся монет».

Осмотров древности, он, погруженные в философские мысли о Вечном, он зашел в один из залов, где было на удивление многолюдно. Он уже хотел уйти, но на улице был такой сильный холод и пронизывающий ветер с моря, что вынужден был остаться. В уголке рассматривал древнюю амфору какой-то старик, и долго раздумывать не пришлось.

— Как думаете, почему такая хрупкая вещь успешно выдержала испытания временем?

Старик удивленно поднял глаза на Кильчевского и долго смотрел.

— Молодой человек, какие-то у вас глупые вопросы. Как это, почему выдержала? Значит, такая у нее судьба была.

— Судьба у бестолковой глиняной вазы?

— Конечно, а вы как думали? Всякая вещь, еще до своего создания имеет в эфире полную историю своего существования. Например, всегда было предначертано так, что за сто лет до рождения Христова, числа эдак двадцать пятого месяца мая гончар по имени Антимий из города Милета закончит в три часа пополудни этот сосуд. Потом его продаст, и он будет плавать пару лет на корабле и перевозить в себе зерно из Крыма в Рим. Потом, однажды, корабль попадет в шторм, а амфора упокоится на дне моря на две тысячи лет, пока его не достанут… ну, вы поняли.

Кильчевский кивнул.

— И что бы кто ни делал, какие бы катаклизмы не происходили с планетой, империи рушатся, эпидемии чумы выкашивают целые континенты, кометы падают — ничто не может изменит предначертанную судьбу.

— Интересная гипотеза. То есть, все, что происходит — заранее известно и ничего нельзя изменить?

— Ну, так считают некоторые ученые, специалисты по квантовой физике. А, как говорится, там, где два квантовых физика — там три противоречащих друг другу теории. И что самое интересное — все они верны.

Кильческий хмыкнул.

— Но вы, как я вижу, не слишком поддерживаете такое учение?

— Да. Я считаю, это слишком жесткое и неподвижное учение. Для себя я разработал его модификацию.

— Было бы любопытно послушать.

— Пожалуйста. В целом, изложенная выше концепция верна, но только в целом. Если человек плывет по течению, то он следует этому написанному сценарию и никуда ему не деться. Но если у человека есть сила воли, чтобы переломить предначертанное, то судьба будет развиваться иначе. Это как река, понимаете? Она течет тысячелетиями в одном русле. Но случается катаклизм, она меняет русло, гибнет множество людей и все меняется. Так и здесь. Гончар Антимий из Милета, скорее всего, всю жизнь занимался этим делом и не видел в этом ничего дурного, как и я, кстати. А если бы он в полтретьего часа этого дня вдруг поднял голову от круга и решил, что ему во чтобы то ни стало надо взять оружие и отправиться восстанавливать великое Греко-бактрийское царство на краю земли? Неведомые силы будут стараться вернуть его на проторенную колею. И прибыв в Бактры, он увидит, что гончары здесь никудышные и захочет открыть свою мастерскую. Потому, что он знает это дело и сможет здесь стать лучшим. Но если у него есть сила воли, то он переломает себя, соберет сотню таких же неприкаянных молодцов, уйдет из Бактр и навсегда исчезнет в глубинах Азии. Может, он погибнет на следующем привале от свалившегося на голову камня. А может где-то и сколотит свое королевство. Жизнь — это постоянная борьба с предначертанным. Это не хорошо и не плохо, просто кто-то согласен с тем, что предложено Судьбой, а кто-то нет.