Сапфир (СИ), стр. 39
— Ты снова горишь.
— Я не горю.
— Купаться, я сказал. Потом обед. А после на эти самые камни у тебя будет час.
— Почему час?
— Потому что через час мы причалим к острову.
Ей пришлось подняться, о да, пришлось. Возможно, поддаться на уговоры ее подвигло грозное выражение его лица, но, скорее, отчетливый абрис члена, который она все-таки заметила. Заметила и моментально покраснела.
— Я искупаюсь. Но не думай после этого меня отвлекать.
И, морщась от неприятного ощущения в затекших ногах, поднялась. Зашлепала босыми ступнями по палубе — на ягодице розовая полоса-след от доски. Марио улыбнулся.
— Лана…
— Что?
Она остановилась, обернулась.
— Потанцуешь со мной вечером?
Глядя на ее вытянувшееся от удивления лицо, Мо пожалел, что не приобрел камеру.
«Где потанцуешь? — читалось в карих глазах. — Ты сумасшедший? Где ты хочешь, чтобы я с тобой танцевала?»
Ее ответа — в этом Марио никому бы не признался — он ждал с трепетом.
— Без музыки?
И он мысленно возликовал — она не ответила «нет». Не ответила, значит… Его сердце билось равномерно и быстро.
Фразу «без музыки?» он перевел, как «да».
Его невозможно понять, попросту невозможно — то отталкивает ее молчанием и словами «ты слишком настойчивая», то вдруг настойчивым становится сам — вытирает ее, выбравшуюся на палубу, полотенцем так нежно и так долго, что у нее мурашками покрывается все, включая кожу головы под мокрыми волосами. Невозможно тип, просто невозможный…
Лана «падала» и все никак не могла упасть. То мысленно летела вниз, то вдруг выныривала обратно — ее из пропасти будто затягивало в небеса канатом.
Невыносимый. Сердце — это не таверна, дверцу которой можно бесконечно колыхать взад-вперед, сердечная дверца хрупка. Она уже открыла ее раз. А теперь Марио, заглянув внутрь, настойчиво ковырялся с наружной стороны в замке. Впусти, мол. Угу. Чтобы завтра вновь услышать «Лана, я еще не решился?»
Но, кажется, он решился сегодня.
Она мысленно вновь оттолкнулась и полетела с обрыва вниз. Зависла на середине полета, не достигла дна — помешала мысль «у него был наполовину вставший член». Или просто большой?
Полет не удался. Новый прыжок, временная тишина в голове, темнота под веками. На этот раз она почти достигла дна.
«Он специально разделся, чтобы отвлекать…»
И моментально — у-у-у-ух — к поверхности. И снова она сидит на палубе в мире живом и подвижном — за бортом плещется море, в небе круглый солнечный диск.
Черт…
Новый прыжок. Она уже почти там, почти — в мире сияния — не думать о Мо, не думать о Мо, только не думать…
Лана выдохнула с облегчением, когда открыла глаза и поняла, что вынырнула в мире энергий.
Наконец-то! Получилось.
И она больше не думает о Мо…
У-у-у-ух!..
И снова наверх.
Тьфу!
— Я же просила меня не отвлекать! Нормально просила. А ты начал разгуливать по палубе в одних трусах. Я же человек, Мо, и мне сложно сосредоточиться. Обязательно нужно было раздеваться? Как после этого работать?
Она разговаривала с его рельефной спиной, широченными плечами и затянутой в синие плавки выпуклой задницей. Мо совершенно спокойно вытирал в каюте маленький кухонный столик на котором до того нарезал и складывал в пакет хлеб.
— А в чем я должен был ходить? В шубе?
— Шорты были вполне приемлемы! — ее несло. — А потом ты, как черт из табакерки, — то тут возникнешь на горизонте, то там, а я ведь только-только начала видеть это пресловутое сияние. Думаешь, просто попасть в это состояние? Там нужна пустая голова, абсолютно пустая. А я почему-то теперь думаю…
— О чем?
— О твоем… хрюнделе!
— Он не так плох, между прочим. Знала бы ты его лучше, называла бы ласковее.
У Ланы пар из ушей валил.
— Мо, мы тут зачем собрались, а? Чтобы развлекаться? Тот факт, что я женщина, а ты мужчина, не должен мешать нам…
— Он нам не мешает — помогает.
— Ты постоянно меня перебиваешь!
— Ты все равно пока не работаешь.
— Потому что все ты!
Его спина, к ее сожалению, была не менее сексуальной, нежели его «хрюндель».
— Взять с собой овощи? Для рыбы, которую я поймаю?
Ей было не до рыбы и совершенно не до овощей.
— Тебе бы все шутки шутить, да? А ведь ты, как никто другой, должен понимать, что в запасе у нас осталось пять дней. Жалких пять дней!
Мо потянулся к мини-холодильнику, достал пучок укропа, бросил на разделочную доску и принялся шинковать.
— Для салата. Кстати, последние пять дней могут быть вовсе не жалкими.
— Они будут жалкими, — выплюнула Лана, — равно, как и все последующие, если я не научусь различать камни. Тебе что, совершенно все равно?
— Нет.
— Тогда даже не вздумай меня больше отвлекать, понял? Расхаживать передо мной голышом, оттопыривать плавки…
— …хрюнделем.
Он, кажется, улыбался.
— Именно так!
— Извини, его я деть никуда не могу.
— Ты вообще меня слушаешь? Слушаешь, а? Я ведь с тобой серьезно! — возмущение Ланы перелилось через край и теперь шипело невидимыми каплями по раскаленной поверхности. — И почему все это время я разговариваю с твоей задницей?!
— Потому что, — послышался невозмутимый ответ, — если я сейчас развернусь, то сначала поцелую тебя, а после завалю на кровать и успею трахнуть дважды, прежде чем мы доберемся до острова. Мне развернуться?
Свою иллюзорную челюсть Лана собрала от коленей. Несколько раз открыла и закрыла рот, силясь начать дышать, после чего покрылась красными пятнами и вылетела из каюты. Мо как раз начала разворачиваться.
— Эй, мне гитару с собой взять? — послышалось вслед.
Она всегда знала, что он способен перевернуть ее мир с ног на голову. Поверила еще тогда, у Портала, когда думала, что придется возвращаться на Четырнадцатый, но Мо вдруг отыскал правильные слова и заставил ее не только остаться, но и помог вновь поверить в светлое будущее.
Вот и сегодня…
С утра она не просто верила — знала, — что их следующие пять дней окрасит не просыхающая, как штукатурка дома под дождем, печаль, а теперь ощущала иное — веру: у них получится. Да, еще не испарилась обида, не ушел из-под колеса тот камешек, который мешал их вагонетке счастья нестись по рельсам вперед, но здесь — на этом невероятно прекрасном острове — у Ланы вдруг перестало ныть сердце.
«Я трахну тебя дважды…»
В его словах не было пошлости — в них было желание. Оно звучало так же неистово, как клокочущая в ней накануне жажда, — «обними». И поселилась вдруг уверенность — он найдет эти слова, он весь день старался их найти. Да, ему потребовались дополнительные сутки (недаром говорят, что мужчины в вопросах любви медлительны), но что-то изменилось — в его глазах, у него внутри. И даже если не найдет…
Остров оказался раем. Подсвеченная персиковым закатом морская гладь, золотой, усыпанный хрупкими ракушками, песок; шумящий кудрями зарослей загривок. Туда, где высился покрытый густой и сложной растительностью холм, Лана не сунулась бы ни за какие коврижки, но им было хорошо и здесь — ей, прогуливающейся вдоль берега, и ему — ловящему рыбу в море.
Гарпун он прихватил с яхты.
Силуэт человека — раскачанная замершая фигура, взгляд на снующую под водой проворную рыбешку, задранная в ожидании рука. Лане вдруг показалось, что в целом свете существуют только они — два первочеловека: Марио и Лана. И этот остров. И что они всегда жили здесь — под живописно окрашенным небесным куполом, меняющим цвет в зависимости от времени суток, рядом с говорливым океаном, в сени терпеливых пальм. Ее ноги тонули в податливом песке, и почему-то завораживал факт отсутствия других следов. Первозданная чистота.
Лана и Марио.
Рядом с примитивным жильем, состоящим из четырех вертикально воткнутых в землю бамбуковых балок и бамбукового же пола, Мо уже сложил костер. На ее вопрос «мне помочь собрать дрова?», он лишь качнул головой и улыбнулся. От его улыбки ей всегда делалось по-глупому счастливо и мягко внутри. И тепло-тепло.