Сапфир (СИ), стр. 40
Теперь Лана, не желающая просто сидеть на берегу, бродила вдоль линии прибоя и делала вид, что высматривает сушняк — даже подобрала несколько веточек. Здесь, рядом с волнами, редкие выброшенные на берег деревяшки были насквозь промокшими и заметенными песком, но она не беспокоилась — дров действительно хватало. У «шалаша» нашлась и решетка-гриль, и посуда, и даже уголь — Мо, как всегда, позаботился обо всем.
Даже о москитной сетке, висящей на одном из крючков.
Лежанка из листьев на полу — она заметила — вместила бы двоих. Ведомая трепетным и нежным посылом мечты, Лана скрестила пальцы для того, чтобы этой ночью они спали на ней вместе, обнявшись.
Костер шипел, когда с белоснежных, прижатых решеткой кусков рыбы в него стекал сок. Уползал в небо дым; море в этот час казалось таким же желтым, как и горизонт. И совершенно прозрачным — жидким стеклом.
Марио то и дело поворачивал решетку — куски рыбы подбирались, сжимались, румянились.
Лана все-таки выбила себе занятие — нарезала салат, заправила его и теперь смотрела на Мо, сидящего напротив нее на корточках. Здоровенного красивого мужчину — почти что голого. В плавках. Шли минуты, жарилась рыба, в салат заполз и был выброшен ложкой жучок, а слова все не звучали. Тишина, размеренный шум прибоя; коснулся краем океана и начал тонуть в нем апельсиновый солнечный диск.
— Голодная?
— Угу.
Песчинки облепили кожу щиколоток, как вторая кожа. Осыпались, высохнув, но она тут же обнаруживала, что ей зачем-нибудь нужно к воде, и вновь мочила ноги. А теперь снова отряхивала песчаные «сапоги».
— Сейчас. Уже недолго.
Он размотал мешочек, в который упаковал соль, достал откуда-то лимон.
— Как в ресторане, — улыбнулась Лана.
— Лучше.
И вновь тишина. Разговор напоминал ей двигатель, бензин в котором закончился. Пара капель — бух-бух, — а после все глохнет.
А она — черт ее дери — ждала. Все это время ждала, что Мо вновь очнется и скажет что-то очень важное — то самое. И тогда они перестанут терять время, она бросится в его объятья, прижмется, счастливо зажмурится и поймет — все, они победили.
Марио молчал. А, когда открыл рот, то спросил:
— Тебе один кусочек рыбы или два?
Он ощущал ее настроение, как подводные течения — то нежные и ласковые, то застывшие — выжидательные, — то прохладные и даже колючие, то вновь теплые. Она ждала — он знал, — но все равно не торопился, чувствовал, что на этот раз должен сделать все правильно, потому что любой другой момент — до или после — никогда не будет важен, как этот. Здесь, на этом острове.
И потому выложил рыбу для нее на красивую фарфоровую тарелочку, которую захватил с собой с яхты, поставил ее у босых ног на песок, попросил подождать. Сходил к шалашу, достал из сумки то, что отыскал, когда нырял — красивую раковину — розоватую, с гребешком, — заранее бросил туда перламутровую жемчужину.
Вернулся. Сделал долгий вдох, а после долгий выдох, почувствовал, как непривычно быстро колотится сердце, — он волновался. Под напряженным взглядом карих глаз опустился на колени, разровнял у ее ног песок и положил на него подарок. Раковину и жемчужину. Себя и свое сердце. Некоторое время не поднимал глаз, а после посмотрел на Лану в упор — как никогда честный, открытый, в этот момент беззащитный. То, на что он сейчас решится, навсегда изменит их жизнь — станет подарком или проклятьем. Подарком — он верил.
— Лана, — начал хрипло и увидел, как она судорожно сглотнула. — Я прошу прощения, что вел себя, как дурак. Что видел и не видел, не позволял себе видеть. За то, что хотел заглушить чувства. Спасибо, что ты не позволила. Эта рыба, — он пододвинул к ней тарелку, — и эта жемчужина — все, что у меня есть. Немногое. У меня действительно есть немногое — всего пять дней.
Она смотрела на него так напряженно, что он дымился.
— … и я хочу предложить их тебе. Себя. И эти пять дней. Я более не знаю, прав я или нет, но, сколько бы в запасе ни осталось времени, я хочу провести его с тобой. Если ты позволишь.
Приоткрылись и вновь сомкнулись розовые губы. Эта девчонка была прекрасна без туши и без помады — он вдруг понял, что любит ее. Любит ее насовсем — как женщину, как человека, как спутницу жизни — просто Лану. Его Лану. И будет любить даже тогда,… если… она откажет ему. Наверное, он поймет. Пять дней — смешно. Он дурак — он рушит ее жизнь, он дарит ей иллюзию — себя тленного — того, который скоро, возможно, перестанет существовать.
Идиот.
А из ее глаз катились слезинки.
— Дурак, — вдруг раздался шепот. — Пять дней — это все, что ты можешь мне предложить?
Она права — чертов идиот…
— И, думаешь, я на это соглашусь?
— Если нет…
— Конечно, нет.
Что ж, это правильно, все верно. Его сердце глухо стукнулось и остановилось. Наверное, она желала услышать не это, а «хочу тебя на всю жизнь». И он бы предложил ей эту жизнь, если бы узнал, что она у него есть. Предложил бы… Уже не предложит — не нужна.
— Мо…
Он на нее не смотрел.
— Мо…
Солнце почти утонуло в океане, захлебнулось.
— Только пять дней и пять ночей, слышишь, ты — идиот? Куда ты украл мои ночи? А, хрюндель?
И Марио вдруг почувствовал, как неслышно хохочет, — начал трястись прежде, чем ощутил, как с сердца рухнул булыжник.
Он увлек ее в воду со словами «потанцуй со мной» и теперь обнимал, качался из стороны в сторону, плавился, когда ее пальцы путались в его шевелюре.
— Я дурак. А ты со мной…
— Ты не дурак.
— Со мной…
— С тобой.
Слова любви рвались из него наружу. Теплая, невесомая в воде, обвившая его талию ногами, она была воплощением его жизни, его воздуха и его свободы. От смерти, от страхов, от себя самого.
— Мы все-таки идиоты — знаешь об этом?
— Нет. Мы просто счастливы.
Поцелуи — поначалу нежные и трепетные — становились все более жгучими, глубокими, безвозвратно нужными им обоим.
— Я буду танцевать с тобой всегда.
— Танцуй.
Мо хотел добавить, что не желает, чтобы в ее жизни были другие партнеры, но осекся — на подобные фразы у него не было права. Не теперь.
— Дни и ночи. Все, что захочешь.
— Мне ничего не нужно, кроме тебя.
«И моего хрюнделя», — прозвучало у него в голове, и он обнаружил, что тянет завязки ее лифа на спине, развязывая узел.
— Ты хотела искупаться голой?
— Да…
— Сейчас. Самое время.
Ткань соскользнула с ее плеч и ушла на дно; ему в грудь уперлись твердые соски, и Мо едва не застонал. Продолжая их танец в воде, он потянул и за другие завязки — на желтых плавках (знал, что выбрал правильную модель) — сначала слева, затем справа. Их губы не отрывались друг от друга — поцелуй длился, и уже не различить, где он и где она — два подводных течения слились в одно.
— Лана…
— Танцуй…
И он сделал то, что не позволил себе в прошлый раз, — расслабил ладони, поддерживающие ее ягодицы, и Лана медленно скользнула вниз — прямо на него. Горячая, плотная, скользкая внутри.
И Марио застонал. Прохладная вода снаружи, а он в жаркой лаве, в нежности, в любви. Он погружался в нее, как клялся в любви, — не телом, сердцем, всем собой. Прижал податливые бедра теснее, ближе, почувствовал, как вошел весь — по волоски, — зарычал, застыл на секунду. А после принялся танцевать, опуская свою женщину вверх-вниз, подчиняясь самому древнему ритму из всех существующих…
Тонуло в океане, наблюдая за любовью, солнце.
Этой ночью лежанка из листьев уместила двоих. Обнявшихся. Спутались их волосы и дыхание, переплелись их пальцы и души. Сверкало, словно ночное платье танцовщицы, бриллиантами-звездами небо.
— Нам еще нужно съездить в Гару…
— И понырять с маской.
— Точно. И пещеру ту посмотреть.
Москитная сетка не понадобилась — ветер стих, но насекомые так и не появились. Белела, покачиваясь на волнах, освещенная луной жемчужина-яхта.