Сапфир (СИ), стр. 19
— А если бы у меня вышло сейчас — увидеть и запомнить — мы могли бы пойти в комнату сегодня?
— Нет.
— Почему?
— Потому что вход туда будет разрешен только в определенный день.
Хм.
— И потренироваться там тоже нельзя?
— Нет.
— Жаль.
И Лана возвращалась к камням. Для Марио она, наверное, визуально не работала вовсе — посидит какое-то время у стола, а потом вновь выпорхнет на террасу — выпить воды, поговорить или помолчать. Как-то завела развеселивший его разговор о том, что «жаль, что время не останавливается на самом деле. Вот бы уметь в такой момент двигаться!»
— И что? Что бы ты сделала, стань твое тело скоростным?
— Я?
И она потерялась. Не стала признаваться, что пришла к этой идее из постыдного желания пощупать втихаря стальные мужские бицепсы, провести кончиком пальца по шее, узнать наощупь мягкость темной щетины.
— Наверное, отправилась бы в магазин люксовой одежды и все перемерила бы.
— Кто мешает тебе перемерить сегодня?
Логично. Никто не мешает.
— Тогда рассматривала бы людей, наверное. Или перемещалась с одного места на другое, может, шутила бы над кем-то. Безобидно. Сумела бы уберечь кого-нибудь от падения — не знаю…
Ее примеры звучали примитивно, но умей она и в самом деле становиться реактивной, пока другие не видят, придумала бы массу интересных и полезных занятий.
— Мне кажется, — рассуждал тем временем Мо, — что подобное хорошо лишь для воровства. Достал из чужого кармана бумажник, а человек даже не увидел.
Лана наморщила нос.
— Фу, как гадко.
— Гадко, согласен. А все остальное можно проделать и в «обычном режиме».
— Можно. Но ведь философия — это тоже занимательно…
Она возвращалась в комнату, провожаемая полуулыбкой, погружалась в «паузу», зависала в ней то на короткие промежутки времени, то на длинные, но сияния так и не видела. Вздыхала. Соскальзывала в замедленное время вновь, томилась в нем, пробовала думать и не думать, фокусировать взгляд в одной точке или же наоборот полностью расслаблять глаза. Настойчиво желала провалиться глубже — приказывала себе это, — изредка соловела от сонливости, встряхивалась, вновь фокусировалась на самоцветах.
Ничего не помогало. Сияние ей пока не виделось.
В «Амфоре» они разошлись у ползущего на второй этаж эскалатора, сразу после посещения салона связи, где Лана приобрела мобильник — золотистый, с защитной пленкой на экране, — а Мо вбил в память свой номер.
— Позвони, как устанешь.
— Если час-два, нормально?
— Отдыхай. И два нормально, и три…
Он был добр. Вокруг хаотично кружила толпа: одни вниз — на нулевой этаж к продуктовому супермаркету, — другие наверх. Их то и дело задевали сумками и пакетами.
— Тогда я пойду?
— Конечно.
Он и сам отправился прочь — не вверх и не вниз, но к выходу из молла.
С некоторых пор пребывание в местах скопления людей душило его. Люди постоянно спешили, жадничали до новых впечатлений, силились успеть «куда-то» и сделать «что-то» до того, как… продолжат жить.
Они, в отличие от него, собирались продолжать жить и постоянно строили планы.
— Ты когда возвращаешься домой?
— Через две недели.
— Я приеду к тебе месяца через три, хорошо?
— Приезжай. Мне как раз через месяц обещали повышение по службе, погудим…
Две недели, месяц, два. Через два месяца Марио, может статься, не будет в живых. Все это время он, не будучи ни фокусником, ни акробатом, стоял на невидимом цирковом шаре — пытался держать хрупкий баланс, пытался не улететь вниз. И не мог планировать далее, чем на десять дней вперед.
Стеклянная дверь-вертушка вращалась медленно, и те, кто входил в «Амфору», успевали рассмотреть тех, кто выходил. Мо с интересом разглядывала загорелая шатенка — щупала взглядом темных глаз его фигуру, неторопливо жевала жвачку; на ее упругой груди, свернувшись кольцом, лежал белый провод от наушников. Шатенку устроило увиденное, и спустя секунду она недвусмысленно подмигнула Марио — тот сделал вид, что не заметил. Вышел на улицу под палящее солнце, надел солнцезащитные очки и отправился, куда глаза глядят, — по направлению к тенистому скверу.
Положим, заметил бы он, и что? Напоил бы ее кофе, провел бы ночь — хорошую или плохую, — а после разочарование. Потому что на утро не смог бы ответить ни на один из ее вопросов.
— Мы увидимся вновь?
— Не знаю.
— Ты оставишь мне свой номер?
— Не думаю.
— Позвонишь, если оставлю свой?
— Не уверен.
— Странный ты какой-то…
Не странный — просто раб. И все пустое. Еще и теперь, когда они постоянно сотрудничали с Ланой, Марио окончательно потерял иллюзию свободы и независимости — вдруг ей приспичит работать ночью? Вдруг примчится с самого утра, когда он еще будет в постели с незнакомкой? И вроде бы ничего страшного, вот только чужое настроение — штука тонкая, а свое еще тоньше, и его ни в коем случае нельзя афишировать.
А оно — настроение в эту самую минуту — сливалось вниз, как дождевая вода по водосточным трубам. Люди бурлили жизнью, фонтанировали эмоциями, смеялись. Люди читали рекламные проспекты, выбирали направление для экскурсий, волновались, смогут ли утрамбовать накупленное добро в чемоданы, — люди жили и не боялись. Пока Марио сидел дома, он почти всего этого не видел, имел возможность отвлечься книгой, побыть в тишине, забыться. Если накрывала безнадега, шел в клуб и разбивал в кровь кулаки. Злость — она такая — всегда требует крови. И плевать, своей или чужой.
А теперь даже путь в клуб был ему заказан. Если вернется домой с разбитым лицом, как будет объяснять Лане? Ее нельзя пугать и нельзя настораживать — вдруг заподозрит неладное или растеряет фокус? Вдруг в следующий раз не «погрузится»?
Жаркий шумный полдень почему-то наводил на мысли о бессмысленности существования. Время утекало. Марио брел по расчерченному тенью пальм бульвару, бороздил взглядом урны, клумбы, жмущиеся друг к другу мопеды и думал о том, что больше не успеет, наверное, прогулять по волнам любимую яхту. Не посидит на безымянном острове, не соорудит в закатном свете костерок, не приладит на углях шипящую решетку-гриль с кусочками сочной рыбы …
Взгляд на часы показал, что гуляет он всего двенадцать минут, а Лана будет мерить одежду, возможно, три часа. Шанс на то, что она купит первую попавшуюся юбку и на этом остановится, был минимальным.
Мо, стиснув зубы, шагал вперед.
Улица давила не только толпой, но и жарой, от которой не было спасения даже в мелких лавках, и спустя час Марио вернулся в «Амфору». Отыскал свободное местечко в первом попавшемся кафе, заказал минеральную воду с мятой, принялся читать забытый кем-то на столике журнал «Покупай-ка. Скидки месяца». У бара работал телевизор; вещал, как назло, пятьдесят третий канал — нетипичный для кафетериев — «бизнес-новости»:
— …с тех пор как бывший владелец — Марио Кассар — удалился от дел, какой вы видите намечающуюся тенденцию предложения-сбыта? Настроен ли нынешний рынок на покупку дорогостоящих морских транспортных средств?
— Более чем настроен.
Отвечал Линкольн Дули — тот самый хмырь-миллионер, с которым Мо три месяца назад, скрепя сердце, подписал контракт о временной передаче прав на собственность. Временной, потому что Мо, быть может, собирался вернуться. Однако так не думал Дули.
— Новый управляющий, которого мы наняли, имеет огромный список достижений и побед в бизнес-ареале, это Хью Томсон…
Хью Томсон… Бизнес-ареал…
Хью — напыщенный засранец с огромным гонором, мелким талантом и таким же мелким, судя по огромным амбициям, членом. А «бизнес-ареал» — что за сраное выражение, призванное произвести впечатления на необразованную публику?
Марио, злой, как черт, резко поднялся из-за стола. Бросил на стол пару монет, не стал дожидаться воду, махнул официанту, чтобы тот «не парился» и вывернул из стилизованного под плетень ограждения. Размашисто и быстро зашагал к эскалатору — туда, где ранее приметил «Пиксель» — магазин фототоваров. Этим утром Лана улыбнулась блинчикам. Улыбнется ли она, если он купит ей камеру?