Пантера Людвига Опенгейма, стр. 77

Вторя поющим, Давид наблюдал за этим танцем, за превращением, и вдруг вспомнил другое: танец женщины и змеи в «Алой розе», танец богини Аты и многое, что видел и чувствовал раньше. Все это было здесь, на этой каменной площадке, в танце чернокожей людоедки! А потом жрица метнулась со своей сцены, бросилась в толпу и, выдернув из нее Давида, силой увлекла его за собой. Он не посмел сопротивляться ей, когда уже на площадке она яростно стала срывать с него одежду. Давид не успел опомниться, как оказался перед чернокожей жрицей нагим. Ложась на камни, она потянула его к себе, и он лег на нее, сразу вспыхнув огнем, сразу отыскав для себя место, уже готовый разорвать ее. Голоса по-прежнему выли, оглушая его, наполняя гудением все его нутро. Женщина-жрица рычала, извиваясь под ним, рассекая ему ногтями кожу, но Давид, бьющийся на ней и вместе с ней, не чувствовал боли. Он знал ее, знал все ее повадки, словно был с этой женщиной и прежде! И ждал, что еще будет с ней! Ее вопль отрезвил Давида и потонул в гуле человеческих голосов. А следом, не отпуская ее, уже готовую вырваться, превратившись в один оголенный нерв, закричал и он сам.

Женщина оттолкнула его, словно он взял ее силой, надругался над ней, вскочила на ноги. Все разом смолкли.

– Я хочу его сердце, жрец! – закричала она. – Отдай его мне!

Поднимаясь на ноги, Давид смотрел на ал Шабата, своего недавнего гостеприимного хозяина. Тот, помедлив, достал из складок плаща нож, блеснувший в полумраке, и, глядя в глаза своему гостю, сказал:

– Вот мой нож, ал Ханаш. Сердце этого человека – твое.

Он протянул руку, и жрица-мавританка быстро взбежала по ступеням; выхватив из руки ал Шабата жертвенное оружие, она бросилась вниз, на площадку. А за спиной к Давиду уже подходили двое стражников с ятаганами у пояса, в руках держа копья. Скрестив древки, они подтолкнули Давида к женщине, яростно сжимавшей кинжал. И тут Давид увидел ее глаза, смотревшие на него, еще недавно – полные экстаза, самого сладкого из всех забвений. Теперь они, сверкая крупными белками, смотрели на него холодно и насмешливо. Он знал эти глаза, знал их лед, знал слишком хорошо, чтобы простить им! Женщина шагнула к своему недавнему избраннику, занесла над ним кинжал. Но он успел перехватить ее руку и сжать с такой силой запястье, что сталь – его смерть – выпала из сдавленной кисти, оказавшись на камнях, у его ног.

Ал Шабат подскочил со своего места:

– Как ты осмелился, дерзкий?! – Выбросив правую руку вперед, он указал на Давида. – Возьмите его, свяжите и отдайте ей!

А следом грянули два выстрела и, едва успев обернуться, Давид увидел, как стражники, уже подступавшие к нему сзади, почти разом повалились на пол.

– Нам пора, Гедеон, – тихо и спокойно, точно ничего не случилось, сказал ал Галил.

Но Давид едва услышал его. Перехватив заметавшийся взгляд женщины, Давид быстро нагнулся, вырвал из мертвых рук стражника копье. Жрица молнией бросилась по ступеням наверх, острие копья в руках Давида, очертив круг, нацелилось на ее лопатки. Давид метнул копье точно в цель, но в последний миг женщина, уже достигнув верха, оступилась. Она упала у ног жреца, и копье, с тупым и отчетливо слышным хрустом ударило в грудь ал Шабата. Жрец, задыхаясь, ухватился за древко и, покачнувшись, неуклюже повалился на каменную площадку.

– Прочь! – закричал за спиной Давида, опешившего, смотревшего наверх, голос его спутника.

К ним кто-то шагнул, но грянувший выстрел опрокинул наступавшего. Первые ряды расступались. Двое стражников, вооруженных мечами, бросились в проход им навстречу, но две пули ал Галила остановили их. Еще двух, встретившихся у колоннады, постигла та же участь.

Но несмотря на смерть единоверцев, сила, преодолевающая страх, заставила этих людей сомкнуть ряды. Черными тенями они наступали на двух преступников, чужаков.

– У меня не хватит свинца на этих ублюдков, – хрипло сказал ал Галил. – Слышите, Гедеон?

– Он вам не пригодится, – ответил Давид. – Прикройте меня сзади. Это все, что мне от вас нужно!

– Спятили?!

– Не попадитесь мне под руку, – откликнулся Давид. – Я буду страшен – верьте мне!

Толпа в черных балахонах, с капюшонами, надвинутыми на глаза, уже готова была взять их в кольцо, сдавить, уничтожить. Но дотянуться до своих врагов каириты не успели. Однажды он отрепетировал будущий бой в Квентин-Жере, у развалин замка. Но теперь в руках Давида был не сарацинский меч, а двуручный, в три локтя длиной, смертоносное жало. Точно такой, каким он сразил невидимых противников в музее Вельштедта. И каким ловко управлялся на поле брани Черный Рыцарь – Гаустин Ривалль!

Его удары – умелые, точные – рассекали лица, отрубали конечности, сносили головы…

Вокруг Давида и ал Галила тотчас образовался круг из мертвых тел, раненых противников.

– Господи, – глазам не веря, пробормотал араб, – но это волшебство…

– Пока они не опомнились, уходим отсюда, – сухо бросил Давид. – Путь свободен.

Как ни в чем не бывало, они направились к дверям, чувствуя за собой движение множества людей. Каириты были обескуражены, подавлены. Может быть, первый раз оплот их существования, надежд, показался им зыбким и ненадежным, как мираж в пустыне, что на десятки миль окружала их забытый Богом город.

Выйдя из залы, Давид и ал Галил опрометью бросились по коридорам наверх. В конце одной из винтообразных лестниц, наверху, лязгнула дверь. Они услышали шаги… яростный топот…

– Назад, – схватив Давида за руку, крикнул ал Галил. – Теперь моя очередь!

Они спрятались за каменный уступ, а к ним сверху уже приближались голоса. Ал Галил перезаряжал револьверы. И когда трое вооруженных карабинами воинов ринулись мимо них, навстречу врагу, ал Галил выбросил руки вперед: не целясь, он послал каждому из них по пуле в затылок – охранники покатились по ступеням…

– Берите два карабина, и я возьму один, – четко, точно все происходящее было частью задуманного им ранее плана, бросил ал Галил. – Хоть вы и кудесник, они нам пригодятся! И прихватите с собой халат. Так вы слишком привлекаете внимание… А теперь – наверх!

Во дворе, разделавшись еще с одним охранником, они сели на лошадей. Не теряя времени, двое мужчин понеслись прочь из города. Только один раз они остановились – посмотреть назад.

– Вы не тот, за кого себя выдаете, – натянув поводья, бросил ал Галил. – Верно, Гедеон? Зачем вам понадобился этот город? Что вы хотели найти в нем?

– След.

– След – чей? Только ли Каира?

– Вы все равно не поверите, ал Галил.

– Отчего же, может быть, и поверю?!

Давид обернулся к спутнику:

– А не затем ли вы сами рвались сюда всю свою жизнь? Вы ведь тоже искали – след!

Их взгляды пересеклись.

– Едем, Гедеон!

Они остановились у самого озера. Над мертвой водой поднималось зловоние – смердела дохлая рыба, отравленная нефтью. Позади, обжигая ночь факелами, приближалась погоня.

– Если мы поскачем в объезд, они перехватят нас, – обернувшись, выкрикнул ал Галил. – Если попробуем перебраться через озеро…

Не договорив, он спрыгнул с лошади и сунул в воду руку. Когда он вытянул ее обратно, она была черна.

– …то они подожгут его и мы сгорим заживо.

– Они не посмеют этого сделать, – с трудом дыша, проговорил Давид. – Иначе сгорит весь город.

– Если бы я был на их месте, я поступил бы именно так, – с улыбкой, полной одержимого веселья, откликнулся араб.

– Я верю вам, ал Галил. Но – вперед! Мы успеем раньше них.

Соскочив с лошади, Давид потянул животное в воду, но конь, гневно топча землю, пытаясь вырваться, не слушался его.

– Сделайте что-нибудь с ними, ал Галил! Заставьте их войди в воду. Без них мы не выберемся отсюда. Ну же!

Ударами карабина ал Галил загнал обеих лошадей в воду. Шагнув следом, держа животных под уздцы, двое мужчин поплыли вперед. Дохлая рыба то и дело попадала под руку. На середине озера зловоние было куда сильнее, даже запах нефти не мог истребить его. Липкая черная масса забивала лицо, уши, глаза, мешала двигаться…