Пантера Людвига Опенгейма, стр. 76

– Мы будем осторожны, господин Мелиариус.

– Камил – сумасшедший, берегитесь его, – профессор кивнул в сторону ал Галила, глядевшего на начальника экспедиции с улыбкой. – Он похож на того мореплавателя, кто всю жизнь стремится пройти одно и то же непутевое место и однажды находит в этом месте свой конец. И горе тем, кто будет сопровождать его в этом предприятии. – Профессор уже хотел было пустить лошадь, но удержал ее. – И вот что я вам скажу на прощание, господа. В начале сентября следующего года я буду проезжать по этой же дороге. Если к тому времени вы будете живы, я с радостью возьму вас с собой. А теперь прощайте!

6

Вечером следующего дня, впереди себя, в лучах клонившегося к закату солнца, перед путешественниками предстал город. Он поднимался в темной зелени разросшегося на многие мили оазиса и обступавших его со всех сторон песков. Город желтый, как кость. Древние стены, купола минаретов, крошечные крыши лепившихся друг к другу домов. Аль-Шабат рассекало на две части кривое, как турецкий меч, длинное озеро, одним концом отточенного лезвия впиваясь в пустыню. За городом, у той части озера, что была окружена песками, стояли три железные птицы, клевавшие землю – нефтяные вышки. У самой воды, крытый металлическим панцирем, сверкал в красном свете заката огромный резервуар.

– Цивилизация преследует дьявола по пятам, – печально усмехнулся ал Галил. – Ах, Гедеон, испортить такой пейзаж!.. Итак, теперь нам стоит обжиться в одной из местных гостиниц. Язык ложи Каира вы схватываете налету, точно всего лишь освежаете его в памяти, что делает вам честь и облегчает нашу задачу. Верьте мне, Гедеон, не пройдет и полугода, как мы предстанем перед сиятельными очами верховного жреца братства, мастера ал Шабата!

7

Это был сухой, черный от загара араб-старик, в темной хламиде и алой чалме. Он сидел на возвышении, в углублении стены, на циновке, в тени, похожий на паука, притаившегося в глубине своего логова. Черные запавшие глаза верховного жреца испытующе смотрели на двух стоявших перед ним людей в черных плащах.

– Я рад, что у братства Каира есть еще два верных слуги, – наконец сказал он. – Я приглашаю вас быть гостями в этом доме. Надеюсь, что за те месяцы, которые мы проведем вместе, в ожидании дня Откровения, у нас будет время поговорить о многом.

Только теперь Давид рассмотрел то, что было за спиной старика. Там, в нише, высотой в полтора человеческих роста вырастала каменная тень. Статуя женщины, одетой в длинный плащ, с вороном на левом плече. Черты этой женщины, чья голова была покрыта приспущенным назад капюшоном, показались Давиду знакомыми. Хищное лицо; высокий лоб, излом бровей, в которых звучала гроза, тонкие губы, забранные назад волосы, ястребиный нос…

Если было бы возможно сбросить с нее каменный балахон, не сводя глаз со скульптуры, думал Давид, надеть платье и берет, заломленный на один бок, пожалуй, он смог бы узнать в ней другую женщину – во плоти и крови…

8

При свете факела, разрывавшего темноту в сыром и просторном склепе, пальцы Давида медленно скользили по древней, потемневшей от времени каменной плите. Латинские буквы на ней, когда-то, много веков назад выдолбленные чьим-то резцом, гласили:

«Я, ПРОРОК КАИР, ЗАВЕЩАЮ: НАСТУПИТ ДЕНЬ, И Я ПРИДУ К ВАМ В СЛАВЕ СИЯЮЩЕЙ И ГРОЗНОЙ, И МЕНЯ ВЫ УЗНАЕТЕ ПО ТОМУ ОГНЮ, ЧТО Я ПРИНЕСУ С СОБОЙ. И ТОГДА ВЫ ПАДЕТЕ ПРЕДО МНОЙ НА КОЛЕНИ И БУДЕТЕ СЛАВИТЬ МОЕ ИМЯ. ЭТО ПОВЕДАЛА МНЕ ОНА, ЧЬЯ ВЛАСТЬ РАВНА ЕГО ВЛАСТИ, ЧЬЯ СИЛА И ВОЛЯ ДАСТ ВАМ ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ».

– Это – та самая плита, о которой говорили вам ваши отцы, – за спиной Давида и ал Галила проговорил надтреснутым голосом жрец ал Шабат, стоявший на пороге склепа. – И эти слова были последними словами пророка Каира. Один из его учеников, перс Фахеллах, запомнил их и чуть позже выдолбил на камне… Там, за этой плитой, находится саркофаг с забальзамированными останками нашего Учителя.

Ал Галил приблизился к надгробию и вслед за своим спутником протянул руку и коснулся пальцами, как показалось Давиду, дрожавшими, букв.

– Мне кажется, что эти слова выбиты на камне моей рукой, – прошептал ал Галил. – Что со мной, Гедеон?!. Я даже чувствую в своих ладонях резец, которым были вырезаны эти буквы!..

Давид перехватил его лихорадочный взгляд. Но что чувствовал он сам? О чем думал, стоя у этого надгробия? Ведь оно тоже притягивало его. И тут он понял, что его взгляд также мог показаться ал Галилу нездоровым. Потому что ему сейчас хотелось сорвать эту плиту, раздвинуть стены каменного саркофага и увидеть прах человека, жившего почти две тысячи лет назад. Прах, благодаря чудодейственным мазям сохранившим черты Ромула Валериуса, пророка Каира. Человека, однажды встретившего в пустыне женщину с черной птицей на левом плече, женщину, поведавшую ему, кто она, и обещавшую за служение ей великую славу и вечную жизнь.

9

Над виллой Балдуина, над огромным ее садом, была ночь. Звезды, чей свет давно уже набрал силу, ярко горели на темном глухом небосводе. Свет луны серебрил тропическую зелень.

На воде, в круглом фонтане, на широком бордюре которого сидели двое в черных плащах, переливались масляные пятна.

– Эта нефть кругом, – раздраженно бросил ал Галил. – За два дня эти ублюдки в пробковых шлемах превратили оазис в пороховую бочку. Бурить скважину рядом с озером – и не проверить, хорош ли грунт и не сможет ли он дать течь! Теперь все озеро покрыто нефтью, как черным саваном, а несколько колодцев вряд ли смогут обеспечить жителям достаточно воды. Люди готовы разделаться с этими выродками, и, клянусь своим именем, я не стану жалеть ни об одном из них!

– Завтра ночь Откровения, послезавтра нас уже не будет в этом городе, – проговорил Давид.

– Нет, мы уедем завтра же, Гедеон, сразу после долгожданного представления, – возразил ему ал Галил. – Завтра же на рассвете – подальше от этого города. Мы встретим Мелиариуса, дай-то бог, и когда-нибудь возвратимся в Александрию. Одно я знаю наверняка, Гедеон: сюда я не вернусь, не вернусь за все сокровища мира!

10

Здесь, в полумраке, при тусклом свете масляных фонарей, в сладком запахе курившихся трав, более сотни человек стояли на коленях. Одетые в черные плащи, с наброшенными на голову капюшонами, они пели. Это была скорее даже не песня, но стон. Стон, в котором звучала тревога и тоска о ком-то; надежда увидеть кого-то и желание узнать его; страх и отчаяние, что тот, кого они ждут, может оказаться немилостив и забудет о них. В ярком свете горел алтарь. На каменной площадке перед ним сидела чернокожая молодая женщина – совершенно нагая. Она сидела, опустив голову на колени, сложив руки и ноги так, точно была змеей, гревшейся на камне в теплых лучах солнца. Люди пели, чуть раскачиваясь, и мольбы их с каждой минутой становились все громче, пронзительнее; казалось, стены начинали, вибрируя, вторить этим голосам и камни оживали от их гулкого, беспрерывного, протяжного воя.

И вот, змея на камне, согретом солнцем, ожила. Дернулась, словно в надвигающейся конвульсии, рука, за ней – плечо, колено… Голова женщины с рассыпавшимися по лицу волосами рывком поднялась, ее глаза, едва проглядывавшие за черными, как смоль, прядями, смотрели на тех, кто пел в надежде на это пробуждение. Вдруг женщину швырнуло в сторону – так, словно ее поразил электрический разряд небывалой силы; она оказалась у самого края освещенной площадки; она поползла к середине ее, но неведомая сила вновь настигла женщину, перевернула, бросила на лопатки, и лицо жрицы-мавританки, сразу открывшееся, исказилось от чудовищной боли… Теперь она билась в конвульсиях, а голоса вокруг выли все громче, неистовее, обращаясь к невидимому существу. Тому, что сейчас, в эти мгновения, через физическую боль, истязавшую тело женщины, приходило к ним. А потом голоса завыли по-другому – бешено, восторженно, исступленно, когда жрица, встав на ноги, разом преобразившись, стала танцевать в центре площадки. Она танцевала так неистово и завораживающе, так совершенно владея своим телом, точно была не человеком вовсе, но животным, чья жизнь и была этим танцем. И каждый, кто восторженно выл в эти минуты, желал одного – поймать ее взгляд.