Кровные узы - самые крепкие (СИ), стр. 16

— Теперь ты вылитая Дейзи Бьюкенен, — улыбнулась Хизер. — Идём, иначе этот ужин обречен.

Она сбежала вниз по лестнице, я услышала одобрительные голоса — похоже, Хизер нечасто была в таком хорошем настроении.

Я едва не зажмурилась, выходя вниз. Меня встретила самая холодная на свете тишина. Я хотела убежать из дома, пока они не поняли, что я шла на ужин, но тут молчание нарушил голос тёти Скаут.

— Иви, дорогая, наконец-то, — она поднялась и поставила тарелку на то место, где должна была сидеть я.

Я, не решаясь поднять глаза на остальных, села и молча начала есть. Кусок не лез в горло, и когда я съела пару ложек супа, я поняла, что зря спустилась.

Оглядев стол, я увидела, что Игрейн уткнулась в еду, Дэвид едва ли притронулся к пище, уставившись в телефон, Габриель безразлично жевала, а тётя Скаут, похоже, была довольна, что все молчат, и только Хизер тихо щебетала.

— Ив, ты была в Калифорнии летом? — спросила она.

— Да, была, — кивнула я.

— Там так здорово… и солнечно, — улыбнулась Хизер, я подняла на нее глаза, меня, по правде говоря, шокировало то, как она легко об этом говорила.

— Вообще-то там душно и полно народу, — ответила я.

— Ты была там с родителями? — спросила она.

— У нее нет родителей, — ответила за меня Габриель, и, сказать честно, я была благодарна ей за то, что она избавила меня от обязанности говорить эти слова.

— Габриель, не будь так груба, — тихо поправила Скаут.

— О, простите, я забыла, что у нас тут глубокая психологическая травма сидит, — жуя, проговорила Габриель.

Я поняла, что она издевается надо мной, наверняка, она подслушала всё, что я говорила в этом доме.

Я подняла голову и отложила ложку.

— Нет никакой травмы, Габриель. Девять лет уже прошло с тех пор, все травмы давно зажили, разве что кроме чувства, что ты совсем одна, и никто в целом мире больше не будет любить тебя.

Все вокруг замерли, Игрейн бросила на меня пронзительный взгляд, Габриель подняла на меня голову.

— Впрочем, — продолжила я, кусая креветку, — мне незачем тебе это рассказывать, ведь ты, должно быть, всю свою жизнь живешь с этим чувством, разве не так?

Габриель молча продолжила жевать, Скаут выдохнула и потерла лоб.

— И после этого ты удивляешься, что ты одна? — нарушила тишину Габриель.

— Габриель! — тётя Скаут глянула на нее.

— Перестань, мама, я права, — она дернула плечами. — Кто-то должен ей это сказать, ты язвительная, эгоистичная, самолюбивая стерва, ненавидящая родную сестру, Иви, и хватит жалеть себя.

Скаут прикрыла глаза рукой. Дэвид впервые с начала разговора посмотрел на меня. Я почувствовала жгучую боль, впервые за долгое-долгое время чьи-то слова меня задели.

Я готова была воткнуть себе вилку в глаз, только бы он не наполнился слезами сейчас. Только не при них.

Я улыбнулась, чтобы скрыть появляющиеся слёзы.

— Да, — ответила я, разведя руками. — Ты права. Ты права, что я не должна себя жалеть, с восьми лет жалеть себя было для меня непозволительной роскошью, — Игрейн подняла голову на меня и воззрилась так, будто я сказала ей что-то шокирующее. — Я должна была быть сильной, чтобы моя сестра с пубертатным периодом вдоволь могла пострадать, чтобы вся-вся жалость общих друзей и знакомых досталась ей одной. Она и сейчас за этим столом снова достается ей, бедняжка Игрейн пытается помириться, а я не прощаю ее, как же я могу.

Дэвид, не отрываясь, смотрел на меня, Габриель замерла, Хизер тоже.

— А знаете что? Я ее прощаю. Прощаю за то, что она умеет так чертовски ловко становиться сестрой, когда ей это нужно.

Игрейн сидела, не двигаясь, будто ее заморозили. Я поднялась из-за стола.

— Спасибо, тётя Скаут, суп из креветок и вправду объедение, — улыбнулась я.

Тётя улыбнулась мне в ответ, давая понять, что я могу идти.

***

Я вышла в патио у дома и впервые за все время, забыв обо всей конспирации, зарыдала в голос, закрыв лицо руками.

Мне было так плохо, что я готова была пешком идти обратно в Мэрион. Все надежды относительно этого города рухнули, я набрала смс Элизе, что не могу находиться в этом доме. От нее пришел ответ, что если мне будет совсем невмоготу, я могу дойти до ее дома, но я поняла, что не дойду никуда.

Я просто рухнула на плетеное кресло в патио и уткнулась лбом в такую же плетеную столешницу.

На улицу вышел Дэвид, глядя на меня несколько сочувствующе.

— А теперь оставь рассказы о том, как ты ненавидишь всё, и расскажи мне, что ты чувствуешь на самом деле, — произнес он.

— Я ненавижу всё, — повторила я. — Мне хочется орать на всю улицу об этом, о том, как мне больно, и как надоело слышать, что я не заслужила жалости. Я, черт возьми, ее заслужила!

Дэвид подошел и сел ко мне.

— Я ненавижу вспоминать родителей, какими они были любящими, как им одним было не плевать. Ты хоть знаешь, что такое потерять родителей, когда тебе восемь? Когда все были настолько заняты, облизывая Игрейн, что не нашли даже времени объяснить мне, что случилось? Ненавижу вспоминать, как год за годом я заставляла себя привыкнуть к этому чудовищному чувству одиночества, чувству, к которому противоестественно было привыкать!

Я почти выкрикнула это сквозь рыдания.

— Я хочу жалеть себя, потому что никто в целом мире больше этого не сделает, — провыла я.

— И правильно, — вдруг ответил Дэвид.

Я повернула к нему свое уже уставшее реветь лицо.

— Вот эта Ив, которую ты сейчас показала, заслуживает жалости, — ответил он, сажая меня к себе на колени. — Эта Ив действительно страдает, испытывает боль, а не ненависть. Этой Ив я хочу помочь, если, конечно, могу.

— Не заставляй меня прощать Игрейн, — прорыдала я. — Я не смогу, даже если захочу.

— Не прощай ее, — разрешил Дэйв. — Разберись для начала с собой.

Я обняла его, уткнувшись ему в плечо и продолжая реветь в голос.

— Я не могу больше быть одна, Дэвид, — провыла я. — Я больше не могу, девять лет — это слишком долго.

— Ты больше не будешь, — ответил он, поднимая моё лицо за подбородок. — Перестань отталкивать весь мир, и ты не останешься одна.

— Я не знаю, как это, перестать отталкивать, — я снова уткнулась ему в плечо. — Я привыкла отталкивать всё.

— Начни с меня, — предложил он. — Перестань отталкивать меня.

— Я не отталкивала тебя, — буркнула я, вспомнив, что ему я, наоборот, хотела отдать всё, чего он хотел.

— Давай-ка вспомним, ты начала наше знакомство с того, что назвала меня деревенщиной, а Габриель — шлюхой.

— Это Элиза назвала ее шлюхой, — вспомнила я.

— Вам пора перестать обзывать друг друга стервами и шлюхами, — усмехнулся Дэвид. — Если ты, конечно, хочешь обрести семью и друзей в этом городе.

— Прости меня, Дэвид, — тихо сказала я.

— Ты уже просила прощения у меня, — напомнил он.

— Я имею в виду, за то, что сказала тебе сегодня, — ответила я, заглядывая ему в глаза. — Ты чувствуешь намного больше, чем я.

— Не сказал бы, что это комплимент для меня как мужчины, — усмехнулся он, — но извинения приняты, Иви.

— И извинись за меня перед Габриель за то, что я сказала ей за ужином, — тихо пробормотала я. — Я так не думаю.

— Забей, — послышалось из дома, я поняла, что Габриель подслушивала.

Я рассмеялась сквозь слёзы, я уже начинала привыкать к этой семейке, от которой невозможно было хранить тайны.

Тётя Скаут вышла к патио вместе с Габриель и Хизер, последняя вдохнула ночной воздух так, будто он обладал каким-то особенным ароматом.

Скаут и Габриель сели вокруг нас по обе стороны.

— Хорошо, что вы выговорились, — протянула Скаут, погладив меня по голове. — Теперь ты и Габриель подружитесь, вот увидишь.

Я смотрела в ночное небо, слышала, как бьется сердце Дэвида под моим виском, как тётя потирает озябшие руки, как Габриель шмыгает носом, машинально теребя браслет у меня на руке, как Хизер молча пританцовывает в ночи, просто наслаждаясь каждым вдохом, и понимала, что еще никогда в жизни рядом со мной не было больших людей, чем они четверо.