Цветы всегда молчат (СИ), стр. 99
Вокруг были только голые скалы. Оказалась, они вот-вот сойдутся и раздавят хрупкую бегунью, столь узкими становились проходы в некоторых местах. Но Джози протискивалась везде, благодаря природу за свою миниатюрность и злясь на вынужденные заминки.
Но вот, за очередным поворотом ей пришлось резко затормозить и даже отпрянуть назад: у ног разверзлась пропасть, и только чудом торопящаяся Джози не рухнула вниз…
Она вжалась спиной в скалу, откинула голову и прикрыла глаза. Сердце бешено колотилось. Страх, бывший холоднее дождевых струй, змеёй стискивал сердце.
— Что будешь делать, красавица?
203
Цветы всегда молчат
Джози, к собственному удивлению, спокойно отреагировала на этот выпад. Открыв глаза, она с презрением глянула на старуху и усмехнулась.
— Не знаю, — проговорила медленно и будто нехотя, — должно быть, полечу к нему…
— Ой, насмешила! И как же это ты полетишь?
— На крыльях!
— Будто они есть у тебя?
— А вот представь себе!
— И откуда же?
— От любви! Не знаешь разве: о тех, кто влюблён, говорят — парят в небесах. А разве можно парить без крыльев?
Джози сделала шаг, другой, подошла к самому краю обрыва. Раскинула руки, взглянула в пасмурное небо и закричала, что было сил:
— Ричард! Я к тебе! Слышишь? Не смей умирать!
И тотчас же за её спиной взметнулись сияющие ангельские крыла. Она взмыла в небо и теперь уже с высоты глянула на беснующуюся Цветочницу: летать та не умела — только ползти белёсым туманом…
Дождь перестал. Вышло солнце, торжествующее и яркое. Чтобы больше не гаснуть. И показало Джози, куда лететь…
***
Они расстреливали Садовника семенами мангрового дерева. Живородящие, те прорастали прямо в теле, разрывая ткани и тем самым, должно быть, причиняя жуткую боль. Обычно их жертвы корчились, вопили и молили о пощаде. Но этот, синеглазый, оказался особенно упрямым. Он лишь вздрагивал, когда очередное семя вонзалось под кожу, и терял сознание, — да и то, всего пару раз. Однако за всё время экзекуции с его губ лишь иногда срывались приглушенные стоны. Хотя по телу, напряжённому и натянутому на «раму», скользили потоки крови, смешиваясь с потом.
Отправители Наказаний были в ярости. Эти демоны питались отчаянием. Им жизненно необходимы мольбы и крики жертвы. Поэтому сейчас, голодные и злые, они стремились сделать всё, чтобы добиться желаемого результата. И вот, посовещавшись, они решили ударить его особым заклинанием. Но вожак, оглядев истязуемого, уныло качнул мордой:
— Поздно! — пробулькал демон. — Он уже читает Скрижаль.
И Отправители Наказаний заволновались и загомонили, недовольные таким поворотом дела: Садовник умирал, а им так и не досталось пищи! А в том, что жить их жертве осталось недолго, сомнений не было: лицо совсем бледное, потрескавшиеся губы, тёмные тени вокруг глаз и тело больше похожее на клумбу. Но особо Отправителей Наказаний бесили слёзы, что текли из остекленевших глаз жертвы. Ведь это означало, что нечто смогло задеть самые сокровенные струны его души. Но что это — им никогда не узнать: внутренней мир Садовника закрыт для них. Оставалось только беспомощно злиться и голодно урчать.
***
У боли, как и у радости, немного оттенков. Самый нестерпимый — сияющий белый: он выжигает
204
Цветы всегда молчат
изнутри, лишая дара речи. Только слёзы — концентрированное страдание — могут течь из глаз. Сияющая Скрижаль, где было записано всё прошлое и настоящее каждого Садовника, от рождения до смерти, заставила его познать высшую боль…
Всё представлялось ему чётко и объёмно, так, что, казалась, можно коснуться всего, что видишь, столь живо и осязаемо оно было.
… Посреди серой лондонской улице стояла хрупкая молодая женщина. Её плечи содрогались от надсадного кашля, от которого на платке, что она отняла его от губ, оставались алые пятна… Но ребёнок, маленький мальчик, не замечал этого, он упрямо тянул мать туда, где заманчиво светились окна кондитерской.
— Мама, ну купи мне ватрушку! Ну купи! — не унимался малыш. Женщина улыбнулась ему, бросила грустный взгляд на дверь аптеки, куда, собственно, и направлялась, выйдя из свой каморки в этот дождливый вечер. Но ребёнок поменял её планы. Достав из кармана мелочь, она задумчиво пересчитала монеты, затем, вздохнув, кивнула малышу и, взяв его за руку, сказала почти весело:
— Конечно, мой славный мальчик, я куплю тебе самую большую и вкусную ватрушку!
Малыш просиял, и они вместе зашагали в сторону кондитерской…
Нет, мамочка, не надо! Лекарство тебе нужнее! Мамочка, милая, прости…
Острый мучительный стыд пронзил глубже и вернее, чем семена мангры. Хотелось не просто умереть, хотелось исчезнуть и никогда не быть… Права была тётушка: он гадкий!
— Вовсе нет, — произнёс нежный голос рядом: — ты — глупый! Ты такой невозможно глупый!
С него сняли очки да и сознание мутилось, поэтому он не сразу разобрал: перед ним живая женщина или видение из прошлого? Лишь когда прохладные пальцы коснулись его щеки, он будто пришёл в себя…
— Дж-ж-жо-з-зи-и! — с трудом выговаривая буквы и не веря тому, что произносит, прохрипел он.
— Тсс! — протянула она, прижав палец к его губам, и размазывая по своим щекам слёзы. — Они шипят и хотят меня сожрать…
— Вам нужно уйти… — задыхаясь и отплёвывая кровь, глухо сказал он.
— Не за что! Я убью их за то, что они сделали с вами!
— Как?
— Вы знаете, что нужно сделать! — почти грозно произнесла она. — И поторопитесь!
— Но ведь вы…
— Я всё равно не намерена жить без вас! — с этими слова она потянулась вперёд и запечатлела на его губах поцелуй. Этот — был солёным: от его крови и её слёз.
— Раз таково твоё желание, моя богиня, — уже уверено произнёс он, краем глаза замечая, что Отправители Наказаний сжимают круг, — то я вынужден подчиниться. — И, собрав все силы, он вложил оставшуюся магию в последнее и самое мощное из всех известных ему заклинаний: — Цвети, мой Алый Гибискус!