Цветы всегда молчат (СИ), стр. 97
— Разумеется, она твоя законная жена. И знаешь, я рад, что мы породнились.
Гарфилд улыбнулся, отсалютовал ему и ринулся наверх, где мирно спала его Орхидея.
А Колдер подпёр подбородок и устремил взгляд за окно, где занималась алая, словно разлитая кровь, заря…
Остров Святой Жозефины в Южных широтах, 1878 год
Джози проснулась как от толчка. Села, прижала руки к груди, судорожно хватая воздух. Непонятная тревога ледяными тисками сжимала сердце. Она оглянулась, словно ища что-то или… кого-то… Или, может статься, саму себя? Никогда ещё она не чувствовала себя такой потерянной и одинокой. Эта внезапная потеря памяти, точнее, лишь некоторой её части — Джози помнила кто она, откуда и где находится, — пугала и угнетала. Давила, морозила… Всё это было столь неестественно, но где же то, настоящее? Что же такое она забыла? Ей бы ниточку, только ничтожную зацепочку…
— Моя госпожа чем-то недовольна? Нимвей что-то сделала не так? — в огромных зелёных глазах девушки, что стояла сейчас на коленях у ложа Джози, плескались отчаяние и страх.
— Нимвей… Ты помнишь?.. Что было вчера?
— О, конечно! Нимвей помнит! Все в Огненных Землях помнят! Вчера снизошла наша Богиня! И теперь наступает Большой Праздник Цветов!
Цветы… Раз! Что связывает её с цветами? Ну же… В её прошлом был какой-то цветок? Но какой?
199
Цветы всегда молчат
Синий? Алый? Хочется рычать и биться об стену, но не поможет. Стены здесь — глинобитные, лишь искрошатся…
Нимвей говорила что-то ещё, Джози вслушалась:
… — самая красивая белая женщина, чья нога ступала на этот песок.
Белые женщины? Секры!
— Который сейчас час?
— Скоро заря, моя госпожа!
— Я бы хотела увидеть Марлен! Немеделенно!
— Нельзя! Секре нельзя видеть Белую Богиню перед Восшествием!
— А злить Богиню можно? — Джози свела брови к переносице и упёрла руки в бока. При других обстоятельствах это выглядело бы комично, — ведь она всё ещё сидела в постели, — но Нимвей прониклась, что-то испугано залопотала на местном диалекте и поспешила исчезнуть.
Джози откинулась назад и уставилась в потолок. Лёгкий ветер, проникавший в её бунгало, играл тонким пологом, края которого, будто бахромой, были оторочены гирляндами цветов.
Снова цветы…
— Цветочек мой…
Тихо и чуть печально, нежно и проникновенно. И голос такой красивый, от него словно тепло разливается по жилам… Чей он? Кто шепчет ей?
Отзовись!
— Прощай…
Запоздалым эхом… Или ветер-почтальон принёс откуда-то эти слова? И почему ей хочет вскочить и бежать. И сердце щемит и сбивается с ритма?..
— Что могло потребоваться великой богине от жалкой секры? — Марлен стояла, наклонив голову к плечу, и не без ехидства рассматривали Джози. Рыжие волосы её в неровном свете нарождающегося дня вились будто огненные змеи. И пламя в глазах — лукавое, злое…
— Память, — отозвалась Джози, не меняя позы, — мне нужна твоя память… Расскажи, что было вчера?
— С чего бы мне тебе помогать? — насмешливо спросила Марлен.
— Может быть потому, что кто-то ещё нуждается в помощи? — Джози поднялась и пристально посмотрела на неё.
— В твоей! — уточнила Марлен. — А я ни тебе, ни кому-то ещё ничего не должна… Но кто бы там ни был — мне жаль его: что же у твоего сердца такая память короткая?
Хмыкнула и скользнула за дверь, гибкая и горящая, как саламандра.
Джози сжала кулаки. Глаза щипало, а от собственного бессилия хотелось выть…
Её терзаниям помешали прислужницы. Девушки с песнопениями вносили тазы с ароматной жидкостью, несли на подносах украшения и одежду. Началось омывение и одевание богини. От их песен, сладостного запаха, источаемого курильницами, благовоний, которыми умащивали её тело, Джози впала в прострацию. Служанки вертели её туда-сюда, словно куклу, обряжая в дорогие
200
Цветы всегда молчат
ритуальные одежды. Наконец, легчайшее покрывало легло ей на голову, и девушки отступили, низко кланяясь. Повинуясь непонятному ей самой зову, Джози, всё также сомнамбулически, двинулась к входу. Здесь её уже ждали коленопреклоненные рабы-носильщики и паланкин. Она взошла на эти роскошные носилки, и тут же была поднята в воздух. Впереди процессии шли девушки в белых одеждах и с венками на головах. Они пригоршнями рассыпали цветы… Алые… Синие…
Синева… Синь… И голова кругом. Барабаны стучат ритмично. Уныло гудят раковины. Отходная ли? Встречная? И там внутри — колокол. Набат! Ну давай же! Очнись! Вспоминай…
— Люблю тебя…
То ли шёлк занавесей, то ли нежное объятье… И чудилось ей, будто кто-то недобрый перевёл часы, и опаздывает она ныне на важное свидание, от которого зависит сама жизнь …
Сердце заколотилось в горле. Стало трудно дышать. Она задёргалась, замахала руками… Испуганные рабы остановились, опустили паланкин. Вокруг стояли обомлевшие, испуганные туземцы, чьи праздничные славословия оборвались на полузвуке.
Джози нашла в себе силы встать и выбраться наружу. Солнце, едва проснувшееся, тронуло лучом её тонкий пальчик, и загорелся на нём — ярко, отрезвляюще — золотой ободок. Кольцо! Вот оно! Кольцо, связывающее воедино две судьбы, обручальное!
Едва коснулась его, как реальность дрогнула и исчезла. Только липкий густой туман змеился и полз. Звенел колокольчик да кто-то хохотал — надсадно и хрипло.
Но зато она вспомнила. И глаза, что синее самого неба. И тёплый голос, и красивую улыбку…
И сердце заколотилось уже счастливо.
— Мой возлюбленный! Мой супруг! — и громко-громко, чтобы вселенная не смела больше дурить её беспамятством, сквозь пространство и время: — Ричард!
Противный смех заглох, из тумана, звеня колокольцами, появилась косматая старуха в лохмотьях.
— А я говорила им: бесполезно всё! Доколе цветёт Алый Гибискус — никаким чарам не продержаться!