Марка страны Гонделупы, стр. 38
— Чего так? — удивился Остап.
— Пропал! — с непонятным восторгом воскликнул Опанас. — Наверняка из-за
тридцати рублей. Совсем сгинул.
— Ох, мальчики, — простонала Зина, — или я уж совершенная дура и ничего не
понимаю, или вы что-то скрываете. Уж выкладывайте, чего там вышло с тридцати
рублями.
— Ничего не вышло! Забыл в «Гастрономе» сдачу, а теперь тётку боится. Вот и всё!
— уже издали кричал Опанас и, быстро-быстро затопав валенками, побежал по
лестнице.
А через мгновение Остап и Зина услыхали, как эти валенки топочут уже совсем где-
то далеко внизу.
— Хороший у тебя брат, — сказала Зина, прислушиваясь к этому легкому и
быстрому топоту удаляющихся ног.
— Ничего себе, — снисходительно согласился Остап, но. тут же, спохватившись, прибавил: — Только дерётся, як бес! И дюже горластый... А так ничего себе...
Опанас мчался обратно к Петрику.
В такой день ничто не могло удивить Опанаса, решительно ничто. И даже если бы
откуда-нибудь, скажем с заводской трубы, ему крикнули: «Опанас, Опанас, полезай
сюда!» — Опанас, не задумываясь, полез бы.
И потому Опанас ни капельки не удивился, когда из, открытой двери автобуса, мимо которой он пробегал, раздался отчаянный вопль Петрика:
— Опанас, Опанас, полезай сюда!
И Опанас ни капельки не удивился, когда из тех же открытых дверей автобуса
протянулась чья-то рука и почти на ходу втащила его в машину. Его не удивило и то,, что
в автобусе оказались Петрика мама и новый знакомый с Севера. Его не удивило и то, что
Петрик, розовый от возбуждения, кричал:
— Нашелся.,. Только что нашелся! На вокзале. Нам: звонили из милиции...
Нет, в такой день, как сегодняшний, разве что-нибудь могло удивить Опанаса?
Ничто! Решительно ничто!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
ВСТРЕЧА НА ШОССЕ
А Кирилка тем временем снова шагал по шоссе. Только теперь уже не на вокзал, а с
вокзала. И снова рядом с ним трусил Тяпа, веселый и жизнерадостный, забывший про
все свои обиды и огорчения и даже про разбитый при падении из вагона нос.
Они только что встретились, эти два участника северной экспедиции, и оба, безмерно счастливые новой встречей, побежали обратно в поселок.
— Понимаешь, — тихонько шептал Кирилка, — я только посмотрел на часы и сразу
все вспомнил... Все-все сразу. И как я мог раньше забыть? И тогда я скорей побежал к
забору и как раз увидел тебя за калиткой...
В ответ на эти слова Тяпа подпрыгнул чуть ли не на полметра выше своей головы и, блаженно взвизгнув, на. лету поцеловал Кирилку куда-то в шарф...
— И как я мог забыть? — удивленно пищал Кирилка.— Как я мог забыть, когда
раньше я про все помнил?
При этом он попробовал всплеснуть руками. Но в правой был тяжелый портфель, и
ничего не получилось. Он лишь вопросительно посмотрел на Тяпу и по привычке
вздохнул.
Тяпа был полон таким восторгом, что ему было совершенно все равно, помнил ли о
чем-нибудь Кирилка или им забыто всё на свете. Он просто крутился волчком вокруг
Кирилкиных ног.
Ах, если бы у него был хвост! Тот хвост, который потерян ещё в дни младенчества...
Уж он показал бы и Кирилке и всему миру, как выражают свои чувства любящие и
преданные души.
— Помни, Тяпа, — продолжал шептать Кирилка, — если уж дрались вместе, значит
нужно вместе в пионерскую комнату. Идем скорей...
Он ускорил шаги. И Тяпа затрусил быстрее.
А тяжелый солнечный шар уже медленно падал вниз, и нестерпимо розовый дождь
его косых лучей лился на землю.
И на заводскую кирпичную трубу, которая казалась совсем близкой, но была ещё
очень далеко, тоже струился этот теплый розовый ливень...
И на пустое шоссе, ровное и прямое, как линейка, падали розовые капли заката...
И даже большой голубой автобус, который мчался из поселка к вокзалу, был весь
обрызган этим пламенным дождем закатных лучей и казался какого-то сказочного
сиренево-розового цвета. Он мчался грузно, разбрасывая весенние лужи и оглашая
воздух хриплыми гудками.
Мальчик и щенок посторонились, пропуская машину, но брызгами их все же обдало
с ног до головы.
— Ух! — закричал Кирилка и погрозил вслед кулаком, а Тяпа вызывающе залаял.
Потом они пошли дальше, а Кирилка сказал, рассматривая маленький бронзовый
кружочек, вынутый из кармана:
— Вот наша копейка! Только одна... А если б было ещё девятнадцать, мы бы сели в
автобус. Ты когда-нибудь ездил, Тяпа?
Но Тяпа почему-то не спешил с ответом. Это было даже странно. Он не бросился
Кирилке под ноги. И не взвизгнул. И не запрыгал. И вообще ничем не выразил своего
мнения. Тяпы попросту не было возле Кирилки.
— Тяпа, где ты? — тревожно воскликнул Кирилка. Тяпа несся, болтая ушами и
оглашая воздух ликующим лаем, туда, где на самой серёдке шоссе почему-то
неподвижно стоял автобус... А навстречу Тяпе бежали...
Кирилка взволнованно потер ладошкой лоб, будто не в силах был понять того, что
перед ним происходит.
— Но кто же другой может бежать прямо по лужам так, что брызги летят выше
головы, кто другой, кроме Опанаса?!
А за ним? Ну, разумеется, Петрик! Это он снял шапку и, как саблей, крутит ею над
головой. А ушки его, освещенные солнцем, пылают, будто два маленьких алых
фонарика. И он кричит восторженно и громко:
— Кирилка, ура! Это я тебя первый увидел...
И с ними Петрика мама в своей меховой серенькой шубке бежит навстречу ему, Кирилке, и что-то кричит. И машет ему рукой.
А четвёртый? Кто же четвёртый?
Быть может, волшебный розовый дождь ослепил его?
Кто этот невысокий человек в таких странных мохнатых сапогах? И в такой шапке с
длинными ушами? И почему у него такие глаза, будто он сейчас заплачет, или засмеется, или сделает то и другое разом?..
— Приехал, — шепчет Кирилка дрожащими губами, — приехал...
И бросается к ним всем четверым навстречу, точно слепой, протягивая вперед руки, всхлипывая и задыхаясь от слез...
Разве легко найти слова, чтобы описать радость этой встречи?
— Кирилка, — восклицает Петрик, готовый сам зарыдать,— прошу тебя, не плачь...
Я был тогда ужасная дрянь... Возьми мой носовой платок... Но почему ты забыл таблицу
умножения?
— Кирилка, — орет Опанас, выхватывая из Кирилкиных рук портфель, — заседание
уже было... Возьми лучше мой платок... Ничего, ничего, утирайся... он грязный!
— Кирилка, дружочек, — шепчет Петрика мама, — зачем ты так сделал? Как ты мог
уйти?
А тот, в высоких северных сапогах, тот ничего не говорит. Он только целует мокрые
щёки Кирилки, покрытые веснушками, его рыжие волосы и заплаканные глаза...
И тут все увидели, как они похожи — Кирилка и этот незнакомый человек с Севера.
— Вот так да! — растерянно воскликнул - Петрик.— Значит, вы и есть Кирилкин
папа? Мама, ты раньше догадалась?
— Нет, — смело ответила мама, — я догадалась только сейчас.
— А я догадался, я догадался! — завопил Опанас, надувая щёки. — Я догадался. Я
говорил: может, он и есть его папа... Петрик,