Марка страны Гонделупы, стр. 31
весны. Как он мог об этом забыть? Он исподлобья смотрит на Клавдию Сергеевну и
молчит.
— Почему ты не отвечаешь? — совсем строго спрашивает Клавдия Сергеевна.
— Мы больше не готовим вместе уроков, — говорит Петрик очень медленно и очень
тихо, опуская глаза.
— Почему же?
И вдруг обида со страшной силой охватывает Петрика. Как! Они над ним смеются, они не хотят с ним дружить; они не хотят с ним даже разговаривать, а он ещё должен...
Нет, он не будет.
— Вот еще! — сердито говорит Петрик. — Не хочу я вместе готовить уроки! — И
мрачно прибавляет любимое выражение Лёвы: — Тысяча чертей — и всё! ..
Неужели это Петрик Николаев? Примерный ученик? Всегда такой воспитанный и
деликатный? Неужели он мог так ответить учителю?
В классе становится необычайно тихо. Так тихо, что Петрик ясно слышит, как
громко и тревожно бьется его собственное сердце.
Клавдия Сергеевна закрывает классный журнал и встает. Она немного бледна.
— Петрик Николаев, — говорит она, — что с тобой? Я тебя не узнаю. Как ты можешь
так разговаривать? Тебе не стыдно?
И Петрик, готовый от стыда провалиться сквозь пол, молчит. Ему так стыдно, что
он готов заплакать, но он молчит.
— Передай своёму отцу, чтобы завтра он пришёл в школу... Мне хочется с ним
поговорить.
И тут на Петрика находит.
— Сами говорите ему!.. — кричит он дрожащим от слез голосом. — У моего папы нет
времени расхаживать по всяким школам.
Это уж слишком. Никогда ничего подобного не случалось в первом классе «А».
— Тогда пусть придет твоя мама, — говорит Клавдия Сергеевна, стараясь быть такой
же спокойной, как обычно (но как же ей трудно это сейчас!), — а ты сам выйди из класса
и... лучше уходи домой...
Последнее, что чувствует Петрик, когда, низко опустив голову, проходит перед
двадцатью партами первого класса «А", это взгляд осуждения и порицания, которым
провожают его ребята до самых дверей.
И последнее, что он видит, это глаза Кирилки, полные испуга и жалости, и красные
щёки Опанаса, с которых медленно сползает румянец...
Петрик плохо помнил, как оделся, как шёл по улице, как подошел к садовой
калитке. Ему все время хотелось только одного: скорее, скорее, как можно скорее домой, К маме. И ему все казалось, что ноги у него идут ужасно ленно и портфель оттягивает
плечо... Он пришёл. Сейчас он нажмет звонок. Сейчас мама ему откроет. И как сказать?
Нет, он не может. Он помолчит До завтра. А завтра пусть лучше в школу пойдет отец, пусть лучше он как следует накажет Петрика...
Петрик нажимает кнопочку звонка. Получается такой несчастный и жалобный
звук!
Но мама услыхала. Вот ее шаги. Она торопливо бежит, постукивая тоненькими
каблучками. Щелкает английский замок. Дверь распахивается. Вот она сама. Немного
озабоченная. Её лицо. И нежные глаза. Вот ее голос. И сразу тысяча вопросов.
— Петрик, ты? Почему так рано? Я не узнала твоего звонка. Было только три урока?
Какие отметки? А Кирилка? Снова не пришёл?
И вдруг она видит его несчастные глаза, полные слез, в побледневшие щёки.
— Петрик, — тихо говорит она голосом ужасной тревоги,— Петрик, что случилось?
Петрик...
Разве можно от нее что-нибудь скрыть?
— Мама, — говорит Петрик рыдая, — мамочка, я сделал ужасную вещь... меня
прогнали из школы...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
НЕЗНАКОМЕЦ В МОХНАТЫХ САПОГАХ
Что и говорить, это был суматошный денек!
Драка с Лёвой — раз. Разговор с пионервожатой Зиной — два. Ужасный случай с
Петриком — три. И в довершение всего Кирилка незаметно исчезает из школы, даже не
предупредив об этом Опанаса. Хорошо, что Зина сказала, чтобы они пришли к трем
часам: можно успеть пообедать и ещё сбегать за Кирилкой.
Опанас сердито посапывает, возвращаясь из школы, может быть, впервые за всю
зиму в полном одиночестве.
Вообще для Опанаса решительно все было настолько ясно, что раздумывать над
чем-нибудь не было никакого смысла. Что касается некоторых неясностей, то рано или
поздно все непременно выяснялось, так что и на них не стоило тратить труда.
Но когда идешь домой совсем один и рядом нет даже любимого щенка Тяпки, разные мысли сами собой лезут в мозги, и приходится думать. Ничего не поделаешь...
Зачем, например, он сцепился с Лёвой? Из-за Петрика. Но ведь с Петриком они
поругались на всю жизнь. И теперь разве ему, Опанасу, не все равно, обманул Лёва
Михайлов Петрика Николаева или не обманул? Почему же у него зачесались руки? И
почему он не мог не крикнуть Лёве «вор» и «дрянь»?
Все это в высшей степени непонятно.
И ещё было неясно другое: как мог Петрик так гадко сказать Клавдии Сергеевне?
Как он посмел? И почему?
Все эти вопросы очень волновали Опанаса, и Опанас даже не обернулся, когда
толстая продавщица из «Гастронома», увидев его, крикнула на всю улицу:
— Мальчик! Мальчик! Выжди...
Опанас даже головы не повернул. Он шел, глубоко задумавшись, мрачно сдвинув
черные брови, и раздувал щёки, будто играл на трубе.
Но Опанас будто и вправду стал немного туговат на ухо. Он и не подумал выжидать, а все шел себе и шел вперёд.
Тогда продавщица ускорила шаг, догнала, уцепила Опанаса за плечо и крикнула:
— Стой же наконец!
Тут уж Опанас действительно остановился, и остановился как вкопанный.
— Ну? — воскликнула продавщица, еле переводя дух.— Что ты этим хочешь
доказать?
— Ох, тётя! — воскликнул Опанас, в свою очередь еле переводя дыхание. — Как вы
меня испугали...
— Нет, как вам это нравится? Я же за ним бегу два квартала, и я же его испугиваю...
Ну? — грозно закричала она. — Где ты был вчера после обеда?
— Что вы, тетя? — испуганно воскликнул Опанас, стараясь вспомнить, где он видел
эту толстую сердитую тётку и в чём перед ней провинился.
— Нигде не был! Проваляться мне на этом месте... Целый день дома сидел...
— Нет, как вам это нравится? — сердилась продавщица. Он же целый час торчал
возле моей витрины, и он же целый день сидел дома... Тогда кто это был?
Тут Опанас окончательно перетрусил. Неужели он где-нибудь расколотил стекло в
витрине? Конечно, все возможно. Но где и когда? И как он мог об этом забыть?
Стараясь высвободить плечо из цепких пальцев разгневанной продавщицы, озираясь по сторонам, как бы ловчее удрать, Опанас жалобно захныкал:
— Ой, тётечка, честное-пречестное, это был не я... Ой, ой, пустите плечо!..
Продавщица сняла руку с Опанасова плеча.
— Не ты? — удивленно проговорила она. — Тогда кто же?
— А я знаю? — весело воскликнул Опанас, в восторге, что ему так легко и быстро
удалось вывернуться. — А я знаю, какие нахалы бьют стекла в ваших витринах?!
— Что-о? — заорала продавщица, снова хватая за плечо Опанаса. — Кто бьет стекла?
В каких витринах?
Тогда Опанас пришёл в полное отчаяние.
— Тётечка, на что вы ко мне привязались? Пустите меня до дому... Я ж ещё не
обедал...
— Нет,