Марка страны Гонделупы, стр. 30
молча с побледневшими щёками и крепко стиснутыми губами беспрестанно
подпрыгивает и хватает Лёву за руки.
Лева бросается из стороны в сторону, машет руками наподобие ветряной мельницы, стараясь изловчиться и достать руками Опанаса. Кирилку он пока не трогает. Сначала
нужно разделаться с одним, с Опанасом.
— Что они делают? — кричит Зина и сама старается растащить сцепившихся
мальчиков.
Но одной ей никак не справиться.
— На помощь! Сюда! Помогите разнять! — кричит она, и троих драчунов, красных, вспотевших, растаскивают наконец в разные стороны.
— Как вы смели? — кричит Зина, сверкая глазами.— Какое безобразие... А тебе как
не стыдно! Колотишь младших ребят... второклассников... Позор!
— Мы из первого «А», — говорит Опанас и вдруг заливается громким плачем.
— Они распустились вконец, эти дрянные первоклашки!— кричит Лёва. — Думают, они маленькие, так им все можно! Они... они обозвали меня... меня вором... — и тоже
громко ревёт.
— Он и есть вор! — кричит Опанас, размазывая кулаком липкие слёзы. — Вчера мы
узнали в «Гастрономе» всё.... всё... всё...
— В «Гастрономе»? — восклицает пораженная Зина.
— Вранье, сплошное вранье! Ничего они не могли узнать... сплошное вранье, — уже
совсем не владея собой, хрипло кричит Лёва.
— Не враньё... Кирилка взял у тётки деньги... и мы...— кричит Опанас.
— Ты действительно взял у тётки деньги? — спрашивает Зина.
Кирилка бледнеет.
— Да, — говорит он шопотом, — тридцать рублей... Зина хватается за голову.
— Что ж это такое? — говорит она почти шопотом и по очереди смотрит на Кирилку, на Опанаса, на Лёву.
Непременно нужно выяснить это дело. И сегодня же. Но когда? После уроков она
должна посмотреть стенгазету в пятом «А». Затем будет собрание в восьмом «Б», затем
она должна зайти к завучу насчёт отстающих; кроме того…
Сколько дел! Сколько дел! Прямо голова пухнет. Сколько дел! Всё нужно успеть... И
все нужно самой. А теперь эта история с тридцатью рублями. Неужели этот маленький
рыженький... У него такие испуганные глаза...
— Сегодня в три часа приходите в пионерскую комнату, — строго говорит Зина, —
ты, ты и ты...
И она по очереди тычет пальцем в Опанаса, Кирилку и Лёву.
— А теперь бегите на урок. Не слышите разве? Звонок!..
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
ПЕТРИК ИЗГНАН ИЗ КЛАССА
Когда Кирилка с Опанасом вбежали в класс, Петрик уже сидел на своём месте. Он
спустился по другой лестнице, пробежав весь коридор второго этажа. И даже успел
сполоснуть водой и вытереть носовым платком глаза и щёки, чтобы не было заметно
слез.
Конечно, обо всем происшедшем на лестнице он не знал и знать не мог. Понятия не
имел он о том, как друзья вступились за его посрамленную честь, в защиту
справедливости и дружбы, и потому сидел пасмурный, мрачный, с сердцем, полным
обиды и разочарования. Он больше не верил ни во что. Он больше не верил в дружбу...
Раз у него нет больше товарищей, он проживет один. Пусть.
И когда Кирилка сел рядом, Петрик нарочно отодвинулся на самый краешек парты, показывая, что с этой минуты между ними все кончено и лежит пропасть, через которую
перешагнуть невозможно.
Но Кирилка не обратил внимания на это значительное движение Петрика. Ему
было не до того. После вопроса пионервожатой Зины о тёткиных деньгах он снова
вспомнил про сдачу — двадцать восемь рублей двадцать пять копеек, — забытую у
продавщицы (или потерянную!), и помертвел от ужаса.
Что делать ему через сорок минут, когда кончится этот последний урок? Куда он
пойдет? Куда?
Только не домой... только не домой... только не домой... Но куда же?
Очень неясно, словно сквозь пушистую завесу падающего снега, ему представлялось
одно чудесное место... Его там, наверное, хорошо встретят... «Ну вот, опять руки в
чернилах... и шарф совсем плохо завязан... Ах, какой ты!» скажет ему Петрика мама. А
может, она ещё скажет так: «Хочешь, Кирилка, оставайся у нас, пока с Севера приедет
твой отец?» А потом она скажет: «Вот и отлично, теперь у меня два мальчика — Кирилка
и Петрик». А потом они сядут за стол, и лампа будет гореть под зеленым абажуром, и
они будут все вместе делать уроки — Кирилка, Петрик, Опанас и мама... И он ни за что не
сделает ни одной кляксы... А потом она, Петрика мама, скажет...
Когда учительница Клавдия Сергеевна назвала Кирилкину фамилию, Кирилка не
очень-то хорошо соображал, что ему нужно делать. Он был очень далеко. В той
маленькой столовой, где так нежно пиликает на своей скрипочке сверчок и так ярко
сияет лампа под зеленым абажуром.
— Тебя к доске, тебя к доске! — где-то позади раздается голос, кажется, Опанаса.
И Кирилка, больше по привычке глубоко вздыхая, бредет к доске.
— Напиши таблицу на четыре, — слышит он другой голос; кажется, это говорит
учительница Клавдия Сергеевна.
И он покорно берет в руки мелок.
Вот он стоит перед доской, теребит руками мягкий белый камешек, и меловая пыль, осыпаясь, летит на пол, на курточку, оставляя полосы на обшлагах. Он молчит и смотрит
на Клавдию Сергеевну широко открытыми немигающими глазами.
Таблица на четыре?
Таблица на четыре?
Разве он когда-нибудь знал таблицу умножения на четыре?
Неужели ты забыл, Кирилка? А окна в школе? Помнишь, как замечательно ты
решил задачу с окнами на четырёх этажах? А ведь там было как раз умножение на
четыре. Неужели ты забыл, Кирилка? Ну, вспомни же... вспомни...
— Ну, Кирилка, — говорит Клавдия Сергеевна, — что же ты не пишешь? — И она
пристально, не спуская глаз, смотрит на Кирилку.
Она бы рада помочь ему. Но он обязан самостоятельно вспомнить таблицу
умножения на четыре. Ведь они проходили совсем недавно. И потом она прекрасно
помнит, как хорошо отвечал Кирилка именно таблицу умножения на четыре.
Клавдия Сергеевна перелистывает школьный журнал. Конечно. Против
Кирилкиной фамилии стоит отличная отметка. А в тот день они как раз повторяли
таблицу на четыре.
Что с мальчиком?
— Или ты уже успел забыть? Положи мелок. Ты весь, испачкался.
Голос у Клавдии Сергеевны строг. Она всегда очень справедлива. И если она
сердится, значит есть за что.
Но Кирилка молчит. Он просто не может выдавить из себя ни одного слова.
— Давай повторим вместе, — говорит Клавдия Сергеевна.— Ну, четырежды два...
сколько?
И хотя весь класс хором шепчет ему: «Восемь!» — Кирилка молчит. Сейчас он даже
вздыхать не может.
Клавдия Сергеевна тоже молчит. Что с ним? Сколько, труда и терпения
понадобилось, чтобы этот мальчик пошел наравне с классом, чтобы он перестал робеть и
пугаться...
Очень помогла ей дружба Кирилки с Опанасом и Петриком. С тех пор как мальчики
подружились, Кирилка стал просто неузнаваем. В эту четвёрть она была в нем совсем
уверена.
Что же с ним случилось?
Вот он стоит у доски, похожий на прежнего Кирилку. Бледный, испуганный, упрямо
сжав губы, с широко раскрытыми отсутствующими глазами.
— Петрик Николаев, — вдруг говорит Клавдия Сергеевна,— разве вы больше не
готовите вместе уроков?
Петрик вспыхивает. Он совсем забыл о своём обещании помогать Кирилке