Марка страны Гонделупы, стр. 20
голосом.
— Теперь слушай!
Петрик порозовел от любопытства и отвернул краешек шапки.
— Ну?
Лёва наклонился к самому уху Петрика. Петрик весь замер.
— Нет! — сказал вдруг Лёва, резко откинувшись. — Нет! Тут невозможно. Могут
услыхать.
— Лёвочка, — воскликнул Петрик, оглянувшись кругом,— никого нет... только
забор!
— Забор?! — Лёва значительно посмотрел на Петрика. — Вот именно забор! У
забора могут быть уши. Понимаешь? Нет, тут нельзя. Я скажу тебе завтра, на катке.
— Ладно, — прошептал Петрик, не спуская восторженных глаз с Лёвы.
Он был покорён. Покорён окончательно, бесповоротно и на веки вечные. Кирилка с
Опанасом были забыты теперь уж навсегда.
Иметь такого друга! Смелого. Умного. Третьеклассника. Отличника. С такой
коллекцией марок. Да ещё впридачу с коньками «гаген»!
Весь вечер Петрик мечтал о Лёве и о завтрашнем катке. И когда Опанас спросил
его: — Даешь завтра каток? Я, ты, Кирилка... Петрик холодно ответил:
— Мы идем с Лёвой.
— Вот и хорошо, — сказала мама, — будете кататься все вчетвером.
— Нет, — сказал Петрик, как ножом отрезал, — я пойду с Лёвой. Кирилка с
Опанасом пусть идут сами.
— Фу, Петрик, как тебе не стыдно? — сердито сказала мама.
— Вот еще! — тоже сердито сказал Петрик. — Как ты не понимаешь?.. У Лёвы
«гагены», у меня «динамы», у Опанаса «снегурки», а у Кирилки ничего нет... И потом
нам с Лёвой нужно кой о чем переговорить...
Опанас стал багрово-красный, запыхтел, исподлобья взглянул на Петрика и закусил
губы. У Кирилки обиженно дрогнули ресницы, и он, по своёму обыкновению, вздохнул.
Когда мальчики вышли на улицу, Опанас сказал:
— Больше к Петрику ни ногой. Пусть думает, что хочет...
— Его мама такая добрая, — печально проговорил Кирилка.
— Пусть думает, что хочет...
Но Петрик думал только о Лёве. Тайна! Какую тайну, великую и страшную, откроет
ему Лёва?
— Петрик, — сказала мама, — давай немножко поговорим...
— Мама, — сказал Петрик чужим голосом,— я возьму напильник подточить коньки.
Можно?
Мама ничего не ответила и ушла в другую комнату. Ей было грустно и обидно. Но
Петрик, всегда такой внимательный, ничего не заметил.
Если выйти из калитки их садика, в школу нужно было итти направо, на каток —
налево. И туда и сюда итти все время было по тротуару прямо, прямо, не переходя
дороги. И в эти два места Петрик ходил самостоятельно.
Каток находился в парке заводского клуба.
В мае в парке цвели каштаны, и тогда воздух казался густым от солнечных лучей, запаха розовых цветов и пчелиного жужжания. А когда зацветала акация, лепестки
падали вниз, как хлопья снега, а пчелы просто кишмя-кишели возле крупных и тяжелых
цветочных гроздей.
Летом же на каштанах висели твердые зеленые орехи с острыми шипами. Их можно
было подбирать под деревьями, а ещё лучше сбивать палками, когда поблизости не было
сторожа. Такими орехами чрезвычайно удобно было стрелять. Но в лоб попадать не
следовало: вскакивала шишка величиной с кулак.
Зимой в парке было тихо и очень много снегу. Даже главная аллея, прямая и
широкая, была в снегу, на каток приходилось итти узенькой боковой дорожкой, протоптанной между сугробами. Эта тропочка шла под елками и вела как раз к
раздевалке с красным флагом и очень громкоговорителем.
Два электрических фонаря качались между столбами. И когда дул ветер, казалось, будто весь каток, со всеми людьми, чуточку покачивается, словно палуба огромного
ледяного корабля.
С четырех сторон вместо забора возвышались крутые горы снега, чтобы ребятишки
не лазали без билетов. Дальше стояли мохнатые сосны. А ещё дальше, за соснами, казалось, ничего не было, кроме темноты и галок.
Петрик с Лёвой уже пробежали три круга, а Лёва ещё ни звуком не обмолвился о
своей тайне. Наконец Петрик не выдержал.
— Лёва, — сказал он, когда на секунду они остановились, — когда же?
— Что?
У Лёвы непонимающие глаза. Петрик прошептал еле слышно:
— Про тайну...
— Про тайну?!
Лёва бросил на Петрика быстрый, насквозь пронизывающий взгляд.
— Ты обещал на катке.
— Сейчас нельзя. Могут услышать. Музыка заиграет. Тогда.
И они снова покатили по круговой дорожке.
Вообще Лёва напрасно хвалился своими «гагенами». Он катался ничуть не лучше
Петрика и намного хуже Опанаса. Опанас в два счета мог бы перегнать Лёву на своих
«снегурочках». Да ещё как!
Хорошо, когда навстречу ветер! Острыми ледяными иголочками он покалывает
румяные щёки, играет кистями шарфа и безо всякой совести щиплет кончики ушей.
Мчишься вперед, глотаешь ветер, и кажется, будто нет на свете ничего вкуснее этого
свежего морозного ветра.
А как славно, когда ветер толкает и пихает в спину! Он ведет себя, как озорной
мальчишка. И тогда лишь бы удержаться на ногах. Только бы не шлепнуться, потому что
коньки сами скользят вперед, будто на них выросли крохотные серебряные крылышки...
В ту самую минуту, когда из трех громкоговорителей — одного над раздевалкой и
двух на столбах — разом рявкнула музыка, Лёва и Петрик увидели Кирилку и Опанаса.
Оба ехали как раз перед ними.
Взявшись за руки, они, подпрыгивая, скользили двое на двух коньках.
— Не бойся, не бойся, не упадешь... — старался перекричать музыку Опанас.
А Кирилка тоненько смеялся и все время вскрикивал:
— Ой, не так скоро!.. Ой, не так скоро!..
Они крепко сцепились красными замерзшими пальцами. Кирилкины варежки тоже
были разделены по-братски: у Опанаса была Лёвая рука в варежке, у Кирилки правая.
Им было очень весело. И Петрик с ревнивой обидой подумал, что они прекрасно
обходятся и без него.
— Вот комедия! — сказал Лёва. — Давай наскочим. Будет интересно.
— Давай, — нехотя согласился Петрик. — Только ведь Опанас учит Кирилку...
— А мне какое дело? — крикнул Лёва и, сильно оттолкнувшись правой ногой, полетел прямо на Кирилку.
Петрик, конечно, не мог отстать и тоже понесся следом.
Наверное, Лёва очень сильно пихнул Кирилку, потому что даже Опанас не смог его
удержать, хотя очень крепко ухватил своей правой рукой Лёвую руку Кирилки.
Отлетев в сторону, Кирилка странно заковылял на своём одном коньке. Он изо всех
сил старался как-нибудь удержаться на ногах. И не мог.
Взмахнув руками, он шлепнулся на лед и поехал на животе вперед...
— Эх ты! — крикнул Опанас, бросая на Петрика уничтожающий взгляд. — Дрянь, вот кто ты! Больше не дружу с тобой.
У Петрика дрогнули губы.
Что ли он толкнул Кирилку? Он даже совсем не хотел, чтоб Кирилка падал. Лёва
толкнул, а он при чем? Вот еще! Нем же он дрянь?
— Сам дрянь! — крикнул он сердито. — Сам...
— Правильно! — весело крикнул Лёва. — Катим дальше...
И они лихо прокатили мимо, а Лёва ещё показал кончик шарфа возмущенному
Опанасу.
Но у Петрика было очень нехорошо на душе. Он оглянулся. Опанас помогал
Кирилке подняться. А Кирилка, видно, плакал, потому что все время тер ладошкой
глаза. Опанас же кричал им что-то вдогонку и грозил то одним, то другим кулаком.
«Мама ещё расстроится... Не буду ей