Марка страны Гонделупы, стр. 12
— Опанас, — сказал Петрик, посмотрев на Опанаса.
— Чего? — сказал Опанас, посмотрев на Петрика.
— Пусть он с нами дружит...
— Кто? Он? — сказал Опанас, кивая на Кирилку.
— Он. Пусть с нами дружит.
— Пусть дружит.
— Пусть?!
— Пусть.
— Кирилка, — сказал Петрик, — будешь с нами дружить?
— С вами? — тихонько и недоверчиво прошептал Кирилка.
— С нами! — сказал Петрик. — С ним и со мной.
— С вами? — снова прошептал Кирилка, переводя глаза с Петрика на Опанаса и с
Опанаса на Петрика.
Мальчики переглянулись.
—- Ничего не понимает, — с сожалением проговорил Опанас и вдруг громко, точно
глухому, стал раздельно выкрикивать каждое слово: — Хочешь дружить... ты... да он... да
я?
Тут Кирилка залился неудержимыми слезами и, захлебываясь, проговорил, что он
всегда хотел, только они не хотели... И он бы давно хотел, если бы они хотели... И если
он молчал, так потому, что они молчали... И раз они больше не молчат, то и он не будет
молчать, потому что больше всего на свете он хочет дружить с Петриком и Опанасом.
И пока он все это говорил, он растирал глаза, щёки, нос, рот, подбородок сразу
двумя носовыми платками и становился все чумазее и грязнее.
— Это он от моего платка! — в восторге кричал Опанас.— И грязный же у меня
носовой платок! Ух, грязный...
Действительно, Кирилка получился такой замызганный, что после небольшого
совещания мальчики решили отправиться сначала к Петрику, чтобы Кирилке
хорошенько помыться, прежде чем итти домой.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ЛАМПА ПОД ЗЕЛЕНЫМ АБАЖУРОМ
Кому первому пришла в голову эта мысль, трудно установить. Петрик на весь дом
клялся, что в тот самый момент, когда мама зажгла в столовой лампу с зеленым
абажуром, в тот самый миг при одном только взгляде на зеленый абажур он, Петрик, все
и придумал. Все с начала и до конца.
Опанас же решительно настаивал, что это он, он самый первый до всего додумался.
А лампа и зеленый абажур тут решительно ни при чём. Потому что довольно-таки
странно, чтобы от абажура, пусть даже от зеленого, в голову приходили какие-нибудь
мысли.
Что касается Кирилки, то Кирилка во время этих споров скромно молчал. Он
слушал, как спорят Петрик и Опанас, и тихонько вздыхал. Ну не все ли равно, кто
первый?
И мама тоже только улыбалась. И ей, конечно, было все равно, кто первый, кто
второй, кто третий...
После того, как мальчики, захлебываясь от волнения, со всеми подробностями
рассказали маме историю и приключения портфеля, и после того, как мама сама
посмотрела портфель, все его двенадцать отделений, два замка, два ключа, два ремня и
все остальное, после всего этого Петрик заявил:
— Теперь мы все дружим! Это тот мальчик, который сидит со мной на парте.
Знаешь?
— Конечно, знаю! — воскликнула мама. — Его зовут Кирилка.
— Да! — хором ответили мальчики.
— Это очень хорошо, раз вы дружите, — сказала мама.— Раздевайтесь скорее...
Сейчас же мойте руки, и будем завтракать...
А развязывая Кирилкин шарф и стаскивая с него шапку, мама прибавила:
— У меня такая вкусная гречневая каша, вы все пальчики оближете!
— Гречневая! — взвизгнул Петрик. — Ох, до чего же у меня разыгрался аппетит!
— У меня тоже ничего себе... играет! — буркнул Опанас, ладошками поглаживая
живот.
— И у меня! — всем на удивление, тоненько пискнул Кирилка.
Но при этом он так смутился, что его желтенькие веснущатые щёки залил
пунцовый румянец и откуда ни возьмись на них засияли две прехорошенькие круглые
ямочки. Кто бы мог подумать, что Кирилка может так славно улыбаться?
Да и как можно было, чтобы аппетит оставался спокоен, когда на столе вдруг
появились три тарелки, до краев полнехонькие гречневой кашей, и три кружки, тоже до
краев полнехонькие горячим молоком, и три блюдца клюквенного киселя, и три ложки
для еды, и вдобавок полная хлебница такого вкусного украинского хлеба с такой вкусной
хрустящей корочкой, что при виде одной только этой корочки аппетит должен был не
только играть, а прямо бушевать.
После завтрака Кирилка, Петрик и Опанас занялись оловянными солдатиками и
полностью забыли обо всем. И о том, что они первоклассники. И о том, что завтра
школа. И даже о том, что пора бы все-таки приниматься за уроки...
Петрик, ползая на животе по полу, распоряжался наступлением пехоты и конницы, Опанас рокотал моторами двух самолетов, а Кирилка безостановочно верещал: «Пиф-
паф! Пиф-паф!», что должно было означать сокрушительный огонь зенитной
артиллерии. В самый разгар военных действий мама повернула выключатель, и нежно-
зеленый свет засиял в комнате.
— Мальчики, — сказала мама, — разве на завтра ничего не задано?
Мальчики испуганно переглянулись.
— Кажется, мы совсем забыли про уроки, — растерянно прошептал Петрик.
А Кирилка так взволновался, что не сразу отыскал свой портфель, хотя сам
положил его на очень видное место, прямо в столовой на диван.
Только Опанас не потерял своего невозмутимого спокойствия.
— Об чем разговор? Не сделали, так сделаем...
— Конечно, — сказала мама. — Книжки с вами? И тетрадки тоже?.. Садитесь и
делайте!
— Всем вместе? — удивился Петрик.
— Почему же нет?
— Где? — ещё удивленнее проговорил Петрик.
— Конечно, на столе, — сказала мама.— Где же еще?
— У нас? — воскликнул Петрик, причем глаза и рот у него сделались круглыми от
удивления.
— А что? — воскликнул Опанас. — Очень даже удобный стол для уроков.
— Опанас сядет здесь, — воскликнул Петрик, — я тут... Кирилка там...
— И можно каждый день... — весело пискнул Кирилка.— Каждый-каждый день...
всем вместе.
— Верно! — воскликнула мама. — Это будет очень славно... и очень полезно. Если
понадобится, я поговорю, чтобы вас отпускали сюда делать уроки.
И тут же этот вопрос был решен твердо и бесповоротно.
Мальчики уселись вокруг стола, мама тоже принесла свои записки и книги и
сказала, что теперь она будет заниматься с ними рядышком.
— Це добре! — пробасил Опанас. — Теперь на столе все стороны будут заняты.
Петрик, да?
На следующий день Опанас с таинственным видом отвел Кирилку и Петрика в
сторонку и заявил, что может им кое-что сообщить, только после уроков, когда они все
пойдут домой.
— Ладно, — стараясь казаться равнодушным, сказал Петрик. — А почему не теперь?
Любопытство грызло его все четыре урока. Но Опанас, несмотря на все уговоры, не
поддался и ничего не рассказал. Хотя по всему было видно, как трудно ему терпеть до
конца занятий.
Это произошло уже по дороге домой. Опанас затащил их в укромное местечко
между заборами и заколоченным на зиму ларьком, где снег был выше колен. Там они
остановились.
— Слушайте! — сказал Опанас. Голос у него дрогнул от внутреннего волнения, а
щёки по той же причине багряно запылали. — Слушайте! Это я сам сочинил...
Тут он запел сипловатым, прерывающимся баском на мотив известной песни: Жили три друга-товарища.
Пой песню, пой! Один был храбр и смел