Жажда. Роман о мести, деньгах и любви, стр. 56

Глава 14

Накатывал очередной Новый год. Москва все еще радостно, скорее по инерции, суетилась, готовилась отметить самый главный и шумный праздник. Все понимали, что сказка закончилась. Это ровно год назад все подводили итоги, их приятно было подводить: сытная жизнь взаймы, застившая глаза золотой пудрой, казалась вечной. Пузырь ненастоящей жизни все еще раздувался и окончательного своего предела тогда не достиг, за стенками пузыря вольготно было всем, и воздух переполняло хмельное счастье. На улицах были отмечены случаи водительской вежливости по отношению к пешеходам – явление прежде небывалое, везде появились какие-то неожиданно воспитанные люди, в отделанных карельской березой кабинетах звучали слова оптимизма и транслировались затем восприимчивой толпе. Толпа верила, толпа бездумно жила в долг, и казалось ей, что отныне так будет вечно. Зачем думать о пузыре, который когда-нибудь непременно лопнет? Вот никто и не думал. И пузырь лопнул.

В бордовом клубе царил еженощный аншлаг: кокотки были нарасхват, посетителей набивалось даже в будни столько, что приходилось ограничивать вход, извиняться, что мест нет. Нам Кам выкупил остаток этажа, переоборудовал в офис, соединил с клубом и стал часто бывать здесь, назначал встречи нужным людям. Обстановка располагала к удовлетворению порочной нужды, за деловыми разговорами обносили гостей затейливо раскрашенные по голому телу официантки, приглянувшуюся можно было отвести в соседнюю комнатку. Мемзер приезжал почти каждую неделю, Сергея больше с собой не звал, понял, что у парня, видимо, серьезный роман. С кем именно, дядюшку все еще не интересовало, он был тактичен. А племянник едва выдерживал до шести вечера, и застать его в офисе после этого времени было делом нереальным. Распрашивать юнца Мемзер не хотел, рассудив, что Сергею и без того осталось жить недолго, так пусть напоследок поиграет в московскую любовь. Агамемнон обещал закончить приготовления к пересадке как можно скорее, но попросил, чтобы его не дергали.

– Когда, когда... Я не могу сказать точно! – раздраженно ответил ученый на очередной вопрос Мемзера. – Может быть, месяц, может быть, полгода. Материал идеальный, я вам уже говорил. Все остальное – не ваша забота. Мне так же интересен этот эксперимент, как и вам. Мне так же, как и вам, хочется, чтобы все получилось. Не мешайте работать, в конце концов!

Мемзер отстал. Полгода он подождет – это не срок. Пока же он попросил Сергея чаще приходить в гости:

– Бывай у нас почаще. С твоим появлением Наташа стала более домашней, даже начала проявлять интерес к стряпне. Мне доставляет удовольствие видеть тебя в своем доме. Знаешь, в сущности, я так одинок, у меня из близких только жена и ты...

Сергей заметно возмужал от любви. Любовь была чем-то вроде тайной награды, которой по праву можно гордиться. Порой его разбирало желание рассказать о своей удаче, хотя бы и тому же Денису, и он с трудом держал язык за зубами. Почти ежевечерне в будни он отпускал водителя, довольного таким распорядком, и, миновав улыбчивого консьержа, вбегал к себе. Вскоре приходила Наташа, они проводили вместе час-полтора, потом она собиралась, целовала его и исчезала. Он выжидал немного, приводил себя в порядок, затем тщательно одевался и отправлялся ужинать к дяде.

Весь он был переполнен жгучим счастьем, оно словно заменяло ему кровь, било в виски, пульсировало в груди, покалывало в кончиках пальцев. На работе ему приходилось много печатать, перекладывать бумаги, вообще находиться в постоянном движении, и эти офисные упражнения готовили его руки к другим, тоже быстрым, тоже легким движениям, пронзительно волнующим Наташу. Руки его она особенно любила, и больше всего любила их тогда, когда скорыми, как бы музыкальными прикосновениями они снимали с нее платье и ласково пробегали по спине. Зато как только она уходила, как только приближался час ужина и надо было встретиться с Мемзером – все менялось. Как иногда во сне безобиднейший предмет внушает нам страх и уже потом страшен нам всякий раз, как приснится, и даже наяву хранит легкий привкус жути, так присутствие Мемзера стало для Сергея изощренной пыткой, неотразимой угрозой.

Когда в очередной раз, через полчаса после свидания, он прошел, нервно позевывая и поправляя на ходу очки, короткое расстояние между своим и дядюшкиным домом, когда в в качестве тайного любовника хозяйки дома подозрительно блеснул очками на лакея и, потирая мокрые от снега руки, переступил порог, ему стало неловко и даже жутковато. До такой степени, что его затошнило от ужаса, когда, шумно хлопнув дверьми, из двух разных концов дома одновременно вошли в столовую Наташа и Мемзер. Он весь вытянулся в струну, и ему захотелось подняться вверх, к потолку, пролететь сквозь крышу, прочертить ночной небосклон, и к черту все. Новый мир навсегда! Но все было по-прежнему, и, надев скучную маску, он здоровался с Наташей, здоровался с Мемзером, тот, как всегда паясничая, ткнул Сергея пальцем в живот и кукарекнул, и Сергей, как всегда, смущенно улыбнулся, и Наташа, как всегда, поджала губы. Страх не исчез, лишь притих ненадолго. Один чересчур откровенный взгляд, одна откровенная улыбка, и все закончится, уступит место невообразимому кошмару. Отныне всякий раз, как он заносил ногу через порог их дома, сердце падало в живот, казалось, что сегодня Наташу рассекретили, предъявили фотографии и еще какие-нибудь неопровержимости, она во всем созналась мужу и тот позвонил куда-то, отдал распоряжение своим гориллам... Дом встречал его с откровенным недоверием: зеркала врали, лестница норовила выгнуться крутым верблюжьим горбом и сбросить, пол коварно заманивал самым скользким местом. Мемзер все шутил, но теперь каждую его шутку Сергей принимал за хитрую ловушку, устраивал ей разбор, выискивал, нет ли в ней откровенного намека, скрытой под снегом полыньи.

Но ничего подобного не было. У Мемзера, при всей его хитрости, великолепном чутье, богатейшей интуиции была своего рода Ахиллесова пята, брешь в обороне. Он переставал оценивать человека после того, как между ним самим и этим человеком становился барьер первого впечатления. С тайной гордостью считающий себя прирожденным психологом, ценящий собственную способность мгновенно проникать в душу, наблюдательный, остроглазый Мемзер не думал о том, что человек сам по себе может меняться и не совпадать с первичным представлением, которое о нем составил дядюшка. Вот почему с начала их знакомства Сергей по-прежнему представлялся ему забавным мальчуганом, не ведавшим о своем предназначении, а Наташа со дня их свадьбы была для него все той же хозяйственной, расчетливой и холодной супружницей, изредка делившей с ним ночь. Оба эти существа для Мемзера были словно изображения с церковной фрески, выполненные по строгому неизменному канону. Сергей не сразу, но почувствовал это. И все равно отчаянность сквозила отовсюду, ведь Мемзер мог притворяться. Ведь мог?

Им хотелось бывать вдвоем на людях. Больше всего хотелось Сергею. Наташа понимала, что она для него – неоспоримое доказательство окружающим его успешности, мужской состоятельности. К тому же вместе они смотрелись завораживающе. Приходилось избегать модных ресторанов, где могли узнать, где нельзя было просто сидеть и держаться за руки, целоваться. Поэтому выбирались довольно маргинальные, с точки зрения Наташи, места. Однажды, кажется, это было уже со всем близко от конца года, Сергей привел ее в подвальный, маленький, пропахший кухней ресторанчик с безыскусным названием.

Мужички втроем налегали на белую двойной очистки в запотелом графине. С ними за столиком скучала какая-то женщина с лицом, казавшимся искаженным гримасой пренебрежения, но на самом деле бывшим таким просто от рождения. Она пила мутноватое пиво из высокого, с талией, стакана и время от времени что-то коротко вставляла в застольный разговор. Двое девиц из какой-нибудь бухгалтерии пытались предстать модными кокотками и пили дорогую шипучку, покуривали, бухгалтерским жестом постукивая пальчиком по сигарете, сшибая пепел в блюдце. Какой-то одиночка, очень толстый и насупленный, с видом атланта, которому некуда спешить, опустошал пивные кружки и разгадывал кроссворды из журнальца. Дама в дизайнерском облачении, кричаще контрастировавшем с интерьерами ресторанчика, и прекрасно одетый молодой человек в золотых очках потягивали мохито и проникновенно глядели друг другу в глаза. Освещение было скудным, всякие звуки мягко тонули в нем, под потолком временами собирались табачные облачка.