Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 99

– Имениннице – святое! – Он стукнул себя кулаком в грудь.

Только тогда я двумя пальцами вынул бумажку у Кузи из кармана – его рука так и замерла на полпути – и отнёс её через стол.

– От гостя, на подарок, – объяснил я имениннице.

Именинница приняла тысячу как положено и поклонилась дарителю, прижав руку к груди. Гость прослезился.

– Вот! Человек понимает! – Платон захлопал в ладоши, глядя на гостя.

Кузя проводил тысячу глазами до самого ридикюля, и горя на его лице хватило бы на троих. Он вздохнул и растянул мехи, а я первым делом посмотрел на старуху в вишнёвом, потому что по её коленям гармонь проверять было надёжнее всего. Гармонь своё дело делала по‑прежнему, и старуха поднялась со стула, не опираясь на спинку.

Последнее «ещё» за вечер было за именинницей. Она попросила «Ой, мороз, мороз», и стол подхватил с первого такта. Мехи и Кузины карманы я на этот раз оставил без внимания и смотрел на его левую руку, потому что на приёмке всегда ищу, на чём вещь держится. Три пальца ходили по трём кнопкам басов, туда и обратно, и вся песня стояла на этих трёх кнопках, как трёхногий табурет.

В семь повара погасили свет над раздачей, и «ещё» кончилось.

Без музыки колени у Кузи подогнулись на первом же шаге. До машины он дошёл, опираясь на мою руку и прижимая гармонь к животу. У Жеки снова схватило спину, и за руль он садился в три приёма, шипя сквозь зубы.

– Тыща, – сообщил Кузя лобовому стеклу, когда Жека вырулил со стоянки. – Свои‑то не суют, знают. Один нашёлся, приезжий, и того ты имениннице сосватал.

– Подарок ей нужнее, Кузьма Прохорович, а у вас зато гармонь, а не комод с кнопками, – возразил я.

Кузя засопел. Спорить, кому нужнее, он не стал, а соглашаться не стал тем более.

* * *

В полночь я принял смену, а в начале первого ушёл через витрину в приёмную. Было уже воскресенье. Мне надо было сверить в Книге, как записаны мои гости на тридцатую ночь, и я встал в очередь к столу Хранительницы за двумя из чужих Домов. Вскоре за мной пристроился Жека, который каждую ночь привозит деда Грачёва.

Кирилл с пальто на сгибе локтя стоял у самого стола, пока Надежда Аркадьевна вписывала что‑то в Книгу по его делу. Она дописала и кивнула, можно идти, а Кирилл стоял где стоял. Потом повернулся лицом к очереди и заговорил громко и ровно, чтобы слышали все до самой двери:

– Надежда Аркадьевна, прошу дать разъяснение при всех присутствующих, в целях единообразного понимания процедуры всеми Домами. На ком лежит зарок заявленной вещи во время торгов?

– На том, у кого вещь в руках. На лоте – на ведущем, – ответила Хранительница.

– Благодарю. – Кирилл слегка наклонил голову. – Следовательно, на лоте – на ведущем, вне зависимости от того, в чьих руках вещь находится физически.

Надежда Аркадьевна уже обмакнула перо и подозвала следующего. Повторять она не стала.

По очереди прошёл шёпот. Жека у меня за спиной сглотнул и закашлялся.

Все три наших лота тридцатой ночи вести предстояло мне. Зарок сундука и «Феликса» никакой просьбой на лоте не сломаешь, так что слабое место у нас было одно, и это гармонь. Что на лоте зарок на ведущем, где бы вещь ни лежала, я знал ещё с продажи ходиков. Только до сих пор мне и в голову не приходило, что кто‑то станет просить сыграть ведущего, когда в первом ряду будет сидеть сам Кузя. А раз Кирилл спросил про зарок при всех, значит, на лоте меня попросят сыграть. Играть же я не умею. Откажу – гармонь станет простой, Кузя останется без своих денег, Лариса без своей доли, а Мухин уйдёт из зала без вещи, которая ему по руке. Выходит, к ночи я должен уметь. Хоть одну песню, но целиком.

Кирилл прошёл вдоль очереди к выходу и остановился возле меня.

– Прозрачность процедуры в интересах всех участников, Максим. Доброй ночи, – попрощался он.

– Хорошее правило, Кирилл, – ответил я. – Ясное. Через сутки по нему и поработаем.

Кирилл кивнул и ушёл не оглядываясь. Ход «Ладья» сделала чисто, ничего не скажешь. Вопрос честный, ответ по правилу, придраться не к чему. Только ход этот она сделала за сутки до торгов, и сутки эти теперь были мои. Злости я не чувствовал. Был азарт, как перед вещью, которую на приёмке ещё никто не брался оценить, а тебе надо управиться до утра.

– Макс, – зашептал Жека мне в затылок. – Ты ж на гармошке ни бум‑бум?

– Пока ни бум‑бум, – подтвердил я. – К ночи научусь.

Зато в Книге обошлось без сюрпризов. Нина и мама, мои гости, стояли там так, как я их записал.

* * *

Проспал я до часу, позавтракал беляшом у ларька на входе, и в половине второго мы с Жекой уже шли по барахолке на Уралмаше, на Бакинских. Кузину гармонь, с её зароком, мне брать было нельзя, а без своей гармошки к Кузе на урок нечего было и ехать.

Под закрытие от барахолки остались последние ряды. Мужики в пуховиках скатывали брезент по снегу, грузили ящики и дули на пальцы, а Жека шёл между развалами боком и ни за чем не нагибался.

Успели мы впритык. Развальщик уже увязывал узлы, а гармошка ещё стояла у него на ящике. Кнопки на ней сидели так же, как у Кузиной, а уж на Кузины басы я вчера смотрел всю последнюю песню.

– Мехи травят, – сообщил развальщик, не дожидаясь вопроса. – За полторы забирай. Обратно не попру.

Кнопки я оставил на потом. Взял гармошку за ремни и сжал мехи на весу. Мехи держали, сходились туго и нехотя, и сипело только под одной кнопкой справа, где неплотно прилегал клапан. А когда я прошёлся по кнопкам, голоса оказались целы, все до одного, и лишь та, сиплая, западала и возвращалась не сразу. Своими соображениями с развальщиком я делиться не стал.

Дальше слово было за весами. Я снял рюкзак, достал их и поставил гармошку на площадку.

– На вес, что ли, берёшь? – Развальщик покосился на весы, как на участкового.

Стрелка качнулась и ушла далеко за полторы тысячи. Я отсчитал по ней, ни рублём меньше, и развальщик сунул деньги за пазуху, пока я не передумал.

– Макс! – застонал Жека и схватился за поясницу, будто обсчитали его самого. – Он тебе сам полторы назвал! Сам! Я тут из‑за сотни по полчаса глотку деру, а ты ему сверху докладываешь! Позор на весь Уралмаш.

– Она столько стоит, – ответил я, застёгивая рюкзак. – А на Уралмаше скажем, что ты в машине сидел.

Обиды Жеке хватило до конца ряда, а потом он закинул в рот жвачку и повеселел.

– Слышь, Макс, а ведь попросят тебя на лоте сыграть. Мехи щупать ты мастер, а играть ни в зуб ногой. – Жека хохотнул и тут же охнул, смеяться ему поясница не давала. – Кузя ж тебя при всех и прибьёт. Не отходя от помоста.

Жека сказал «при всех», и я остановился у «девятки».

Что вопрос Кирилла – ловушка, сомнений у меня не было. Спросил он при всех, и к ночи весь зал будет знать, что на лоте зарок гармони лежит на мне.

Но Жека, сам того не зная, напомнил мне о другой опасности. Сфальшивлю я на Кузиной гармони – и хозяин может не стерпеть, он вчера и на Платона рявкнул. А если кто‑нибудь ещё и вспомнит его старое прозвище, старик точно не сдержится. Кузю в зал веду я, значит, и за его шум отвечать придётся мне. Одно предупреждение у меня уже есть, за второе выставят из зала, и тогда я не смогу даже задать Гладких вопрос про часы Сизова.

Значит, к торгам учиться предстояло обоим, мне у Кузи – играть, а Кузе у меня – молчать.

Пестова посажу рядом с Ветровым, и пусть своими глазами видит, кому идёт его сундук, и спрашивает Ветрова, а не зал. Кузе всё скажу сам, благо к нему мы и едем. А Нине я позвонил из машины, пока Жека, кряхтя, садился за руль.

– Да, Беляев, – ответила Нина.

– Нина, про часы прадеда лучше спросить Гладких после последнего удара, – сказал я. – Тогда спуститесь с галереи и подойдите к нему. Я тоже собираюсь задать ему вопрос, только при всём зале.