Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 98
– Домашние, говоришь, врут? – Сорокина упёрла руки в бока.
Перекупщик поскрёб под ушанкой, только возражений там не нашлось.
Я выставил на рычажках её тридцать восемь и две. Ручку на этот раз я оттянул без всякой опаски, и пошла она сразу, мягко, словно только что и не стояла намертво. Каретку на два шага, семь оборотов, ещё шаг, один оборот – и в окошках встал итог.
Вот это вещь, а! Правильной цифры «Феликс» не выдал и жулика не назвал. Он просто упёрся и не стал считать, пока в счёте сидело враньё, а правду людям пришлось доставать самим.
Перед перекупщиком я и бровью не повёл, а сам радовался вовсю. Шутка ли, первую настоящую сделку на «Феликсе» посчитал своими руками! Арифмометр, честно отработавший смену, я убрал в рюкзак, в тепло.
Деньги перекупщик отсчитал молча, слюнявя палец, и сунул пачку Сорокиной с таким лицом, будто от сердца отрывал. Пересчитала она один раз, зато медленно, раскладывая бумажки веером. Шесть с лишним тысяч рублей, которые иначе остались бы у него в кармане, сегодня лежали у неё в руке.
– Сколько лет я у этих весов стою, а как он меня обвешивает, ни разу не углядела. – Сорокина покачала головой. – А вы с первого раза.
Она взяла мою руку обеими своими, горячими от чая, и крепко тряхнула.
– Вы ему сыр подавали, а я на кнопку смотрел, – ответил я.
– В декабре привезу, – бросила Сорокина перекупщику. – Считать будем на нём же.
Перекупщик буркнул про декабрь то ли согласие, то ли ругань и понёс ящик к своей будке.
Сорокина сходила к машине, сняла с приборной панели ковш и уложила его обратно в стружку. Закрыв крышку, она отдала коробку Кириллу двумя руками, бережно.
– Хороший ковш, – сказала она. – Только мне бы за весь сыр деньги получать. Привезу в воскресенье двести тысяч за «Феликс».
– Выбор за покупателем. – Кирилл прижал коробку к пальто. – Предложение остаётся в силе до воскресенья. Где нас найти, вы знаете.
«Выбор за покупателем» – такого от «Ладьи» я ещё не слыхал. Кирилл кивнул мне и пошёл к воротам, но на ходу оглянулся ещё раз, и опять на рюкзак, где лежал «Феликс».
– Хозяева на этом ни копейки не наживут, а парня в пять утра без шапки на мороз гонят, – подвела итог Лариса, когда верблюжье пальто скрылось за фурой. – У такого продавца я бы и сковородку на комиссию не взяла.
Сорокина допила чай и опять взялась за пачку. Те шесть с лишним тысяч, что сегодня не достались перекупщику, она отсчитала отдельно от остальных, сложила вдвое и убрала во внутренний карман пуховика.
– Это на ящик для «Феликса». – Она кивнула на мой рюкзак. – Сосед у меня столяр, к воскресенью сколотит, а я изнутри войлоком обобью. Чтоб в мороз возить.
И застегнула карман на молнию.
В воскресенье «Феликс» уедет в Кашино в новом ящике, а мне после продажи достанется его оттиск. Ладонь до сих пор помнила, как встала ручка на цифре перекупщика, и мне не терпелось узнать, на что эта сила сгодится у меня в руках.
Глава 3
В субботу на юбилее в столовой на Эльмаше под Кузину гармонь плясали старухи, и колени у них не болели. Первой в круг вышла подруга именинницы в вишнёвом платье. Палочку она прислонила к батарее, как зонтик в прихожей, и по этой палочке было видно, что обычно ей тяжела любая ступенька. А сейчас она притопывала каблуком по линолеуму и поводила плечом, осторожно, но ни за что не держась. Следом из‑за стола выбрались ещё три подруги, все бывшие заводские и все в люрексе, и сама именинница, которой сегодня исполнялось семьдесят. Столы стояли буквой «П», на окнах висел тюль, и на всех блюдах лежали пироги.
Кузя играл сидя, во главе стола, и кряхтеть забыл. Не болело под его гармонь ни у него самого, ни у Жеки, который сидел с краю, у двери. Жека уронил вилку, нагнулся за ней и, только выпрямившись, сообразил, что про больную поясницу даже не вспомнил.
А я сидел по правую руку от Кузи, ел пироги с капустой и не мог наглядеться. Одна гармонь, а у целой столовой ничего не болит! Напросился я сюда сам. До воскресных торгов оставалось полтора дня, и мне совсем не хотелось, чтобы какой‑нибудь подвыпивший гость сунул Кузе деньги за музыку и погубил гармонь. Жека согласился подвезти нас на своей «девятке», Кузю бесплатная дорога вполне устроила, а за праздничным столом места нашлись и для нас.
Только зачем я еду, Кузе я не сказал. Гармонь он продавал через меня, и, пока за неё не заплатят, она оставалась у него вместе с зароком. Отвечал же за продажу я. Но скажи я Кузе, что еду его стеречь, он высадил бы меня на первом светофоре и был бы прав. Своё правило он пятнадцать лет держит сам, без всяких сторожей.
Тут песня кончилась, и старуха в вишнёвом сразу опустилась на ближний стул и принялась тереть колено.
– Кузьма Прохорович, ещё! – попросила она, морщась.
Кузя пристроил гармонь на колене и потянулся к блюду с пирогами.
– Слыхал? – проворчал он мне. – «Ещё». Им ещё, а мне что? Попросили – играй. Даром. И до конца играй, на середине не бросишь. Бросил – всё одно что отказал. Аккордом тут не отбрешешься. А возьмёшь за песню хоть рубль – и всё, будет у меня не гармонь, а комод с кнопками.
До пирога его рука так и не дошла.
– Ещё одну, а? – Через стол к нам уже тянулся зять именинницы, крупный, распаренный, с салфеткой за воротом. – Тёща плясать хочет!
Шапку на затылке я приметил на нём ещё на входе, как тогда в Кузином подъезде, а теперь узнал и голос. В подъезде этот голос кричал через мою голову про тёщины колени, но лица я тогда не разглядел. Звали зятя Платоном, и забыть это не вышло бы при всём желании, потому что именинница полвечера просила через весь стол «Платоша, хлеба!».
– Я вам не радиоточка! – рявкнул Кузя так, что из окошка раздачи выглянула повариха.
И растянул мехи.
Довольный Платон пересел на свободный стул напротив меня и ткнул вилкой в сторону именинницы.
– Платье на тёще видал? – Гармонь Платону была не помеха, голосом его бог не обидел. – Маринка шила! Вот откроем ателье – она шьёт, я крою!
Марина, его жена и дочь именинницы, сидела рядом с матерью, и в пальцах у неё мелькала иголка с белой ниткой. Не вставая из‑за стола, между холодцом и селёдкой, она зашивала разошедшийся шов на материнском платье.
– Хорошо сшили, – сказал я Марине. – Платье на вашей маме сидит как влитое, в магазине такое ещё поискать.
Марина подняла голову и наконец‑то улыбнулась, а Платон хлопнул меня по плечу, будто шил он сам.
Пьяный гость поднялся посреди третьей песни. Сидел он на том краю стола, где именинница, и тосты у него шли как под копирку, каждый начинался с того, что приехал он из Первоуральска. На Эльмаше Кузю зовут Кузей Даром, и денег ему здесь в карман никто не суёт, но этот‑то не знал. Он обошёл стол, вытащил из бумажника тысячу рублей и сунул её Кузе в нагрудный карман рубашки.
– За игру, батя! – объявил он на всю столовую. – Как на свадьбе положено!
Обе руки у Кузи были на гармони, бумажку не вытащишь. И бросить песню, чтобы выдернуть тысячу, он тоже не мог, сам же только что объяснял мне, что это всё равно что отказать. Кузя доиграл, и доиграл чисто. Но едва песня кончилась, правая рука сама поползла к карману, и намерения у неё были самые хозяйственные. Когда‑то на Эльмаше его звали Кузей Пятьсот, и рука с тех времён свою работу помнила.
А от стены уже кричали «ещё». Следующую песню Кузя сыграл бы с тысячей в кармане, и тогда «за игру» стало бы правдой. Вот ради этой минуты я сюда и напросился. Учить Кузю при людях, что делать с его правилом, я не собирался, да и говорить надо было не с ним.
Я повернулся к гостю и заговорил громко, по‑тостовому, чтобы слышал весь его край стола:
– Это ведь не за игру? Музыка у Кузьмы Прохоровича даром. Это вы имениннице на подарок, правильно?
Гость моргнул и просиял, потому что так ему выходило даже лучше, на глазах у всей родни.
