Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 91
Но оттиск ложится только в свою вещь того же рода, а своей табуретки у меня не было. Сила будет ждать, пока я не заведу свою, как ждёт сила мясорубки.
Наверху, у перил, рядом с Серым и Сорокиной, стоял Лузгин. Смотрел он не на табуретку и не на меня, а на строку над помостом. Гладких перевёл взгляд с этой строки на Лузгина и, не понижая голоса, распорядился: «Спасибо, Кирилл Андреевич, дальше я сам. Большие лоты поведу я».
Надежда Аркадьевна закрыла торги одним ударом.
Коновалов принял табуретку у помощника, задрал голову к плашке и прочёл её, шевеля губами, а одно место — вслух:
— «…и с неё не упадёшь».
Он сел на край скамьи, распустил шнурки, стянул ботинки и встал на табуретку в носках. Под ним она даже не скрипнула. Он качнулся для пробы, туда и обратно. За соседними столами заулыбались.
— Гляди-ка. Устоял, — сказала бабушка. — Носки-то хоть целые надел?
Носки были целые, только на левом пятка штопаная, и, судя по ровной штопке, тёщиной рукой. Коновалов слез, обулся и у Книги отсчитал Хранительнице четыре тысячи, те самые, что были у него с собой, а она передала их мне.
— Я за неё столько и взяла, — заметила бабушка, глядя, как я убираю деньги.
Табло над залом перещёлкнуло после последнего лота:
Ладья (Гладких) — 3 974
Ветров — 2 552
Дом быта (Беляев) — 2 228
Три полосы (Кабанов) — 354
«Ладья» шла впереди почти на тысячу восемьсот очков. Сундук, гармонь и «Феликс», если дойдут до помоста со своими людьми, дадут нашей строке около тысячи четырёхсот. Это меньше отрыва, даже если «Ладья» до тридцатой больше ничего не продаст. А она продаст, как и мы. Значит, одними нашими лотами тридцатую ночь не взять, и к торгам придётся искать слабые места в Больших лотах «Ладьи». Правило тут простое: каждый, кто стоит внизу, вправе задать продавцу один вопрос о лоте, а продавец отвечает вслух или снимает лот. Промолчал продавец о чём-то в описании — не беда, на то и вопрос. А соврёт в описании — сделку отменят, деньги вернут покупателю, очки за сделку сгорят.
Над столом «Ладьи», положив обе руки на перила, стоял Кабанов, там же, где в самую первую ночь стоял новичком я. Рядом с ним пристроился бородатый. Строка «Трёх полос» в хвосте табло стала меньше на Саввины очки, и Серый на галерее отвернулся. Кабанов смотрел, как тает строка его Дома.
Когда мы с дедом и гостями вернулись в приёмную, ночи оставалось чуть больше часа. Коновалов с тёщей и табуреткой сели на лавку у стены, Сорокина — рядом. Очереди у Книги уже не было, только Кирилл ждал у стола. Доверенность Кокшарова на гармонь лежала у меня во внутреннем кармане, «Феликс» — в рюкзаке.
Лузгин спустился с галереи вместе с Серым.
— Надумали, Иван? — вежливо спросил Кирилл.
Лузгин прошёл мимо него, ко мне.
— Ты мне в твою первую ночь на полу ленту сорвал, — попрекнул он вместо приветствия.
— Сорвал, — согласился я. — Лента была не для тебя, Иван.
Лузгин сунул большие пальцы за ремень и качнулся с пятки на носок.
— Я тогда решил, что Пашнин попутал, — продолжил он. — А сегодня ты двадцать тысяч не взял, и тебе над помостом написали тридцать четыре очка. Выходит, он тогда, может, и не попутал. — Он кивнул себе за спину, на Кирилла. — Тот платит сегодня, а потом пять дней на него горбатиться. А тут тридцать четыре очка — продавцу. За табуретку за четыре тысячи. Мне так тоже можно?
— Через мой прилавок — можно, — ответил я. — Без отработки.
Лузгин кивнул и повернулся к Хранительнице.
— Пиши, — сказал он. — Лузгин Иван, в Дом быта.
Надежда Аркадьевна записала.
— От двадцати тысяч отказались ради одного перекупщика, Максим, — заметил Кирилл. — Дорого он вам обошёлся.
— Шестнадцать, — поправил я. — Четыре мне отдали. И людей я не покупаю, Кирилл. Это вы табличку Кабанова брали в расчёте на его людей.
Пальцы Кирилла сжались на застёжке папки. Лузгин, записанный со ста четырьмя годовыми очками, отошёл к стене, а Серый задержался у стола. Он вытащил было сигарету, вспомнил, где стоит, и сунул обратно.
— После торгов бородатый Кабанова наверху уламывал, — сообщил он мне вполголоса. — Шепни, мол, Лузге, пусть к нам идёт. А Кабанов ему: «Лузга сам посчитает, голова у него есть». — Серый хмыкнул. — Когда мы с Жекой ушли, в «Трёх полосах» с очками всего трое и оставалось: Савва, Лузга и сам Кабанов.
В строке «Трёх полос» остался один Кабанов. Пришёл он, по-моему, посмотреть, куда уйдут его люди, и работать на «Ладью» не стал, хоть и был у неё гостем.
Из зала к столу подошёл Гладких и встал рядом с Кириллом. Хранительница подняла перо над открытой страницей Больших лотов. Наверху стояла строка нашего сундука, под ней было пусто.
— До конца ночи час, — сказала она. — Большие лоты — кто ещё?
Я поправил на плече рюкзак с «Феликсом», вынул из внутреннего кармана доверенность Кокшарова и положил её на открытую страницу, под строку сундука. Надежда Аркадьевна вписала гармонь и «Феликс», а получателями — Мухина и Сорокину.
Кирилл открыл папку, но Гладких протянул руку и забрал её у него. Сам положил листы перед Хранительницей.
Я задержался у стола.
Три лота у меня уже были, и для каждого я нашёл покупателя. Теперь предстояло увидеть, что приготовила «Ладья».
В тридцатую ночь я прочту их описания и увижу сами вещи.
Давно я так не ждал торгов.
Глава 30
Листы лотов «Ладьи» лежали стопкой перед Надеждой Аркадьевной, Гладких стоял у стола, а Кирилл, уже без папки, — у него за плечом. Двери зала отворились в последний раз за ночь, и через приёмную к своей двери потянулись засидевшиеся после торгов старики Медного квадрата, все в добротных пиджаках, с медными квадратами на лацканах. Мухин увидел меня у Книги и свернул к столу.
— Беляев! — громыхнул он на всю приёмную. — Ну-ка, как ты меня там записал?
— Прочтите ему, Надежда Аркадьевна, — попросил я. — Человек за эту гармонь сорок лет торговался, пусть послушает.
Надежда Аркадьевна отодвинула стопку «Ладьи» к краю стола и повела пером по нашей странице. Сундук, записанный прошлой ночью, она только назвала, а гармонь прочла целиком:
— Лот на тридцатую ночь. Гармонь. Хозяин — Кокшаров К. П., не разбужен, по доверенности. Звуковые язычки не заменялись. Мехи неоднократно латали. Получатель — Мухин Б. П. Ведёт: Беляев.
Сосед Мухина, старик с перстнем, ткнул его локтем в бок:
— Дождался, Боря!
Мухин отмахнулся, но покраснел, как после парилки.
— А если я, скажем, передумаю? — громко поинтересовался Мухин.
— После сорока лет торга? — я посмотрел на него с улыбкой. — Борис Палыч, вы хоть до помоста её допустите.
— Да не передумал я! — замахал руками Мухин. — Просто спросил. Для порядка.
— Для порядка он! — Старик с перстнем развернулся к своим. — Он эту гармонь с Брежнева для порядка торгует!
— С Андропова, — с достоинством поправил Мухин. — При Брежневе у меня на неё денег не было.
Старики у двери засмеялись. Третьей шла счётная машинка с ручкой, арифмометр деда Грачёва, и её строку Хранительница тоже прочла целиком:
— Лот на тридцатую ночь. Арифмометр «Феликс». Хозяин — Грачёв П. И., член Дома быта. Сдан на комиссию в магазин на Ильича. Инвентарный номер магазина перечёркнут, рядом штамп «Списано». Получатель — Сорокина О. И. Ведёт: Беляев.
Три строки подряд, и под каждой «Ведёт: Беляев». Такую страницу я бы повесил в рамке над кассой, только Книгу со стола не унесёшь.
Гладких сам наклонился над строкой «Феликса». За эту ночь к Дому быта присоединились четверо. Кирилл видел каждый переход — и ни одному не смог помешать. Дед Грачёв сидел в трёх шагах, на лавке у стены, рядом с Сорокиной и Коноваловыми, но обратился Гладких ко мне, к продавцу.
— «Списано» — понимаю, — вежливо, как стажёру, начал он. — Только списанное магазин выбрасывает. Как арифмометр попал к Грачёву? Есть документ, подтверждающий передачу? В записи о лоте сказано только, что его списали. — Он перевёл взгляд на Хранительницу. — Или продавцу проще снять лот, пока ночь не кончилась? Это ведь можно, Надежда Аркадьевна?
