Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 90

— С приездом, Сорокина! — окликнул я её с порога. — Вещь вас дождалась.

— Это я три недели дожидалась, — отозвалась она, обстукивая галоши о ступеньку. — Я уж думала, забыли.

— Вас забудешь, — усмехнулся я.

Через витрину я провёл Сорокину в приёмную. Двери в зал ещё не открыли. Я усадил её на лавку у стены, дед сел рядом. Между ними я поставил «Феликс» с биркой Тамары Павловны на нитке. Одну строку с его плашки Сорокина прочла вслух:

— «…никого не обсчитают». — Она повернулась ко мне. — Так это ж мне.

Разглядывать арифмометр она не стала. Подтянула его к себе на колени, щёлкнула рычажками и крутанула ручку так, будто считала на нём всю жизнь, и над её красной рабочей рукой загорелось «490», весь Именной курс.

Обещание найти вещь под её беду я три недели таскал с собой, как непроданный лот, и сегодня наконец его пристроил. Хотелось хлопнуть Сорокину по плечу, но она считала, а считающих под руку не толкают.

— Я сыр варю, козий, в Кашине, — сообщила Сорокина деду, хотя тот ни о чём не спрашивал. — На оптовку вожу к шести утра. А там раз в месяц обязательно обсчитают.

— Я лом брал, — рассудил дед. — Сыр не брал.

— Так я не сдавать, я угостить. — Сорокина вынула из пуховика свёрток в пергаменте и отломила по куску деду и мне.

Сыр был солоноватый, с травой. Ел я последний раз у мамы, котлеты, и свой кусок умял в два укуса.

— Сколько у тебя есть, дочка? — спросил дед, дожевав.

— Двести тысяч, — ответила Сорокина. — Больше у меня нет.

Те же слова она сказала в пятую ночь у помоста, только на ковш двухсот тысяч тогда не хватило.

Я повернулся к Сорокиной:

— На сколько вас обсчитывают, когда обсчитывают?

— Когда на пять тысяч, когда на десять, — ответила она. — Как повезёт.

— Коллекционеры за такой «Феликс» тысячи три дадут, — объяснил я. — Но вы сами говорите, что на обсчётах теряете по пять–десять тысяч в месяц. С ним эти деньги останутся у вас. Это тысяч по восемь в месяц: двести он вам вернёт года за два.

Сорокина тут же проверила мой расчёт на «Феликсе»: разделила двести тысяч на восемь.

— Двадцать пять месяцев, — прочла она результат. — Два года и ещё месяц.

— Двести, — решил дед.

— Вам на руки сто шестьдесят, Пётр Ильич, — уточнил я. — Пятая часть магазину, по квитанции.

— Хватит, — согласился дед.

Сорокина погладила «Феликс» по железному боку и вернула мне его не сразу. Получатель у меня теперь был.

* * *

Двери в зал открыли. Бабушка, которую мы с Коноваловым вели к первому ряду, оглядела всё разом: столы под зелёными лампами, резную галерею, табло во всю стену.

— Это ж сколько тут полы мыть, — шепнула она зятю.

Сорокина поднялась на галерею, к Серому с Лузгиным.

Ближе к четырём торги подходили к концу. «Ладья» сбывала свои лоты, как всегда, за минуты и получала за каждый ровно вторую цену. Одним из них был серый шарф домашней вязки, и над помостом повисла его плашка:

Предмет: шарф шерстяной.

Свойства предмета

Что делает: греет в любую погоду и не промокает. За ночь лечит простуду или лёгкую болезнь, тяжёлую только облегчает.

Зарок: надевать, только когда кто-то скажет: «Шарф надень!» Наденешь сам — станет простым шарфом.

Вторая цена: 14 очков.

Именной курс: 31 очко.

— Шарф надень! — рявкнул басом кто-то за столом Медного квадрата, и полстола заржало.

Шарф взял парень из-за того же стола, молодой, без кольца на пальце. Я бы отдал такой женатому: жена скажет «Шарф надень!» каждое утро, а соседи по столу — только сегодня. Только «Ладья» продаёт не тому, кому нужнее, а тому, кто больше даст.

Ветров выставил музыку ветра — подвеску из латунных трубочек, которые звенят от малейшего движения воздуха. Помощник в чёрном поднял её повыше, трубки тонко звякнули на весь зал, и над ними повисла плашка:

Предмет: музыка ветра.

Свойства предмета

Что делает: отгоняет мелких кусачих — гнус, комаров, мух, оводов — и от людей, и от скотины. Пчёл и шмелей не трогает, другого зверя не гонит.

Зарок: не прихлопнуть ни одного кусачего. Прихлопнешь — станет простой железкой.

Вторая цена: 9 очков.

Именной курс: 22 очка.

Ползала по привычке хлопнуло себя по шее, хотя в ноябре кусать некому. Ветров отдал трубки без торга мужчине в брезентовой куртке, и тот объяснил соседу: «На лето. На кордон, к коровам». Эта вещь шла в лес, к комарам.

Табуретка шла последней. Помощники вынесли её от нашего стола под колонной к помосту. Под зелёными лампами голубая кухонная табуретка смотрелась как кастрюля в ювелирной витрине, и за столом Медного квадрата заулыбались. Хранительница прочла описание лота, мои слова у Книги, и над помостом повисла плашка:

Предмет: табуретка.

Свойства предмета

Что делает: сама встаёт на ноги, и с неё не упадёшь.

Зарок: вставать на неё только разувшись.

Вторая цена: 13 очков.

Именной курс: 34 очка.

Перед лотом вещь дают подержать желающим, и Коновалов за ночь видел это раз двадцать. К табуретке пошёл он один: поднялся к помощнику, взял её и, сходя, на второй ступеньке помоста оступился и выронил. Та грохнулась о доски боком, кувыркнулась и со стуком встала на все четыре ноги. Коновалов успел ухватиться за перила. Я видел это второй раз за ночь и всё равно залюбовался: так встают только кошки и ванька-встанька.

Мухин из Медного квадрата захохотал так, что у него заходил живот, и тыкал соседям пальцем в табуретку: сама встала, без всяких помощников. Коновалов, поднимая её, ухмыльнулся и сам. Бабушка в первом ряду всплеснула руками и прижала их к груди.

Коновалов подержал табуретку и отдал её помощнику.

— Пятнадцать, — бросил Кирилл, не вставая из-за стола «Ладьи».

Табуретку он в руки не брал: «Ладья» вещи читает, а не держит. Зал зашептался. Пятнадцать тысяч рублей за табуретку, которую минуту назад уронили! Рядом с Кириллом за столом «Ладьи» сидел Гладких. На табуретку он даже не глянул, а разглядывал наш стол под колонной: Кирилл ему наверняка уже доложил, что Сеня, Зубарева и Савва сегодня записались к нам, а Лузгин пришёл гостем Дома быта.

Кирилл давал на одиннадцать тысяч больше честной цены, и вся разница досталась бы мне, не сдатчику. Честная цена этой табуретке — четыре тысячи. Столько показали мои весы, когда я её покупал, и столько я за неё отдал. Достанься табуретка «Ладье», я получил бы вторую цену, тринадцать очков, а над рукой Коновалова горело тридцать четыре очка. Продавать двадцать одно очко за одиннадцать тысяч я не собирался. Пусть вещь уйдёт к своему человеку, а Лузгин у перил галереи увидит, чего стоят правильные руки.

— Надежда Аркадьевна, слово за продавцом, — сказал я, повернувшись к кафедре. — Табуретку я отдаю Коновалову, за четыре тысячи.

— Двадцать, — поднял ставку Кирилл, уже громче и не мне, а галерее. — Кто от двадцати отказывается, тот и вам недоплатит.

Теперь разница тянула почти на месяц платы за мою комнату.

— Кто кому недоплатил, сейчас напишут над помостом, — ответил я. — Читать тут все умеют.

— Продавец назвал цену и получателя, — объявила Хранительница и ударила рабочим молотком.

Над помостом, на весь зал, загорелась строка:

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +34 очка.

А у меня перед глазами появилась своя:

Табуретка — Коновалову. +34 очка тебе. Твой счёт: 1 154 очка.

Зал ахнул, а на галерее кто-то перегнулся через перила. Плашка с тринадцатью ещё висела у всех на глазах, а строка над помостом говорила тридцать четыре. За столом Медного квадрата кто-то вслух прикидывал, сколько раз тринадцать влезает в тридцать четыре, и сбился на втором. Я стоял у помоста с пустыми руками и улыбался во весь рот: за голубую табуретку из Монетного зал гудел, как за серебро.