Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 76
Дверь на третьем этаже открыл крепкий мужик лет сорока в растянутой футболке, с рулоном скотча на запястье. Прихожая была заставлена коробками с надписями маркером, стены стояли голые, на крючке висела одна-единственная куртка.
— Тимофей, — представился он. — От Гриши? Проходите, не разувайтесь, тут уже всё равно.
Пока мы пробирались между коробками, он успел рассказать главное. Бабушка лет двадцать носила Грише обувь в починку, теперь носит сам Тимофей. Бабушкину квартиру продали летом, сундук он тогда забрал к себе. А теперь съезжают и они: жена с детьми уже в новостройке, он добивает коробки.
— Лифт там узкий, шкафы встроенные, — пожаловался Пестов. — Сундук ни в лифт, ни в комнату. Застройщик, похоже, сундуков в жизни не видел.
Сундук стоял тут же, в коридоре, под половиком и тремя коробками с надписью «КУХНЯ». Пестов снял коробки, сдёрнул половик, и Ромыч у меня за плечом перестал дышать. Сундук был деревянный, обитый жестью с узором «мороз по жести», и серебристые разводы расходились по ней, как иней по стеклу. По бокам кованые ручки, спереди замок. Над крышкой горела плашка:
Предмет: сундук.
Свойства предмета
Что делает: что положишь в него на ночь сломанным, утром вынешь целым. Чего недостаёт, того не вернёт.
Зарок: одну вещь за ночь, и только чужую.
Вторая цена: 320 очков.
Именной курс: 450 очков.
Ромыч прочёл её вместе со мной, кроме Именного курса: эту строку вижу только я. На «320» он сглотнул и не проронил ни слова.
— Бабушка в него рваное клала, а утром доставала целое. — Пестов похлопал по крышке. — Мы-то думали, она по ночам штопает.
Над его ладонью висела вторая цена, «320», а не Именной курс. Значит, свой человек у сундука не Пестов, а тот, над чьей рукой загорятся все 450 очков, и сундуку правильно уйти из этого дома к нему.
— Я его на «Авито» хотел выставить, — продолжал Пестов. — За пятёрку, самовывозом.
— За пять тысяч не надо, — негромко вмешался Ромыч.
— Мало, что ли? — удивился Пестов.
— Мало, — подтвердил я. — Покупать я его не буду, Тимофей. Я продам его для вас, через наш магазин, на Больших торгах. Магазину — пятая часть, остальное ваше.
— Тогда пишите солидно, — оживился Пестов. — Прабабкин, девятнадцатый век.
Только плашка про годы молчит, а Хранительница ещё в ночь на среду, у своего стола, предупредила меня: «Добавите от себя — отвечаете ступенью». Значит, если напишу о вещи то, в чём не уверен, могу лишиться ступени. От себя в лист лота я собирался вписать, что это за сундук, сколько ему лет и что в нём родное, а что меняли. Это я и взялся проверять.
Я присел у сундука и провёл пальцем по полосе жести. Гвозди сидели ровными рядами, шляпки у всех были круглые, одна в одну.
— Вряд ли девятнадцатый, — возразил я. — Скорее начало прошлого века. Видите шляпки? Это проволочный гвоздь, заводской. Раньше сундучные гвозди ковали руками, и шляпка у каждого выходила своя, гранёная, кривоватая. Заводской пошёл на сундуки только в самом конце девятнадцатого века, а сплошь сундуки им обивали уже в двадцатом. У вашего все гвозди заводские. Ему лет сто двадцать, это очень прилично.
Но гвозди не скажут, что в сундуке родное. Я поднял к глазу отцовский «Зенит», который ношу на шее.
— Снимать будете? — насторожился Пестов.
— Только посмотрю, — успокоил я. — Камера старая, видоискатель хороший.
Когда я смотрю в «Зенит», у меня работает оттиск «Смены», и вещь в видоискателе видна такой, какой её сделали. Жесть, петли и ручки там были те же, что в жизни. А замок оказался другой, старинный, с фигурной латунной накладкой. Такие под ключом звенят, их так и звали — замки «с музыкой». В жизни на его месте сидел простой штампованный замок, и жесть вокруг скважины была исцарапана отвёрткой. Мастер так жесть не исцарапал бы. Выходит, родной замок когда-то сняли, а этот поставил сам кто-то из прежних хозяев, своей отвёрткой. Палец я держал подальше от спуска: щёлкнешь затвором — видоискатель ослепнет.
— Напишу так. — Я опустил «Зенит». — Сундук начала прошлого века. Жесть, петли и ручки родные, замок поставлен позже. И что сундук делает, тоже будет написано. А «девятнадцатый век» писать не буду.
— Да кто там проверит? — отмахнулся Пестов.
— Я проверил, — ответил я. — А фамилия под листом будет моя.
Пестов потёр подбородок рукой со скотчем.
— И почём нынче такая честность? — поинтересовался он.
— Как простой сундук он тянет тысяч на пятнадцать, столько за такой дают на Шувакише, — прикинул я. — Но ваш пойдёт на торги не просто сундуком. Завтра пишем доверенность, и нижнюю цену вписываем туда: не дешевле пятисот тысяч. Покупателя найду сам, того, кому он нужнее всех.
Цену я брал не с потолка. Мастеру, который чинит людям вещи, сундук каждую ночь сделает одну починку даром, а это десятки тысяч в месяц. Чудо, правда, узкое: пропавшей детали сундук не вернёт, а выточить или подобрать её мастеру придётся самому, и в ремонте это самое дорогое. Ковш на удачу, куда слабее этого сундука, ушёл на торгах за триста тысяч. Поэтому пятьсот тысяч — только нижняя цена, а настоящую я назову в зале. Даже с нижней цены пятая часть, сто тысяч, ляжет Ларисе в кассу: треть того, чего ей не хватает.
— Это ж сколько продлёнок, — пробормотал Ромыч себе в воротник.
Пестов отступил к коробкам и сложил руки на груди.
— Слушайте, мне сорок один год, — возразил он. — Когда за бабкин сундук сулят полмиллиона, дальше обычно просят перевести немножко за доставку. Вы мне ещё скажите, что в нём джинн живёт.
— Джинна нет, — покачал я головой. — Сундук чинит: бабушка ваша не зря клала в него рваное. Проверьте сами, сегодня же.
Пестов подумал и кивнул сам себе.
— Положу на ночь сломанное, — решил он. — Утром будет целое — подпишу вашу доверенность. Не будет — не обессудьте.
— Договорились, — согласился я. — Только одну вещь, и до утра крышку не открывать и ничего не подкладывать, иначе какая это проверка. Утром откроете сами, и никто не скажет, что я подменил. И никому его пока не показывайте: на такие вещи охотники ездят и без меня.
— Кому я его покажу? — Пестов кивнул на коробки. — Он у меня под «Кухней» живёт.
Он полез в ближайшую коробку и вытащил строительную рулетку, у которой лента вылезла наружу и обратно не сматывалась.
— Вот, кстати, сдохла, а мне ещё мебель мерить. — Пестов потянулся к крышке.
Зарок я помнил: одна вещь за ночь, и только чужая. Положи Пестов свою рулетку, и к утру первый Большой лот моего Дома стал бы простым сундуком за пятнадцать тысяч. Я спросил раньше, чем он поднял крышку:
— А бабушка что в него клала? Своё или соседское?
Пестов замер с рулеткой в руке и вдруг расхохотался:
— Соседское! Своё она сама чинила, руками, у неё в каждом халате иголка торчала. А соседи несли и несли. Мы всё удивлялись, откуда у неё столько знакомых с распоротыми варежками.
— Вот и держитесь бабушкиного порядка, — ответил я уже прямо. — Одну вещь за ночь, и только чужую. Своё сундук не чинит, а положите своё — и чинить он перестанет совсем.
— Раз бабка так делала, и я так сделаю, — легко согласился Пестов. — Пойду у соседки что-нибудь сломанное выпрошу.
Он сунул рулетку обратно в коробку и вышел на площадку. Хлопнула соседская дверь, за стеной заговорили два голоса.
Мы с Ромычем остались над сундуком вдвоём. Ромыч заложил руки за спину, как в музее, и ближе не подходил.
Вернулся Пестов с очками. Стекло у них треснуло наискось, а дужка была обмотана синей изолентой.
— Соседка дала, — сообщил Пестов. — Сказал, что попробую починить. Спросила, бесплатно ли. Говорю — бесплатно, на пробу. А очки у неё всё равно запасные. Чем чинить буду, я ей не рассказывал.
Он положил очки на дно сундука и сам опустил крышку.
— До утра, — подвёл он черту. — И знаете что? Первый раз вижу оценщика, который вещь молодит. Другой бы мне ещё и Петра Первого приплёл.
