Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 75
— Эге, Беляев! — прогудел из зала Мухин из «Медного квадрата». — Это уже четвёртый за сутки! Ты что, весь Аукцион к себе переманить собрался?
— Только хороших людей, Борис Палыч, — отшутился я. — Для них у нас дверь всегда открыта.
Мухин довольно расхохотался.
Обратно мы вышли из стекла вместе. Жёлтый свет из коридора ложился нам в спины и на полку витрины. Грачёв остановился у самовара.
Латунный жаровой самовар стоял, где стоял всегда, с помятым краном. Этот кран я видел каждую смену, даже вписывал его в опись у нотариуса — «кран помят» — и ни разу о нём не задумался. Дед поднял руку и потянулся к нему пальцем.
Я взглянул на кран «Следом» — ступенью, которая показывает руки, касавшиеся вещи, слоями. Сверху легли наши с Ларисой: мы с ней недавно отчищали самовар от пыли. Под ними проступила женская рука с гранатом в кольце, та самая, что я видел в нижнем слое на карболитовом телефоне Мезенцева. Самовар был Тамары Павловны, и рука могла быть только её. А под её рукой — широкая мужская ладонь с кривым мизинцем, сросшимся вкось. Такой же кривой мизинец был у руки, которая сейчас тянулась к крану.
— Живой, — сказал дед. — Я ж его Тамаре Павловне сам принёс. Лом принимал, а он в куче лежал, целый. Я его сам и выкупил, по весу, как лом. Кран это я ему помял, когда из кучи тащил.
Я стоял в темноте и не мог вздохнуть от изумления. С первого ноября я хожу через эту дверь на Аукцион, а держит её вещь, которую когда-то вытащил из лома этот самый старик.
— Она знала, где ему стоять, — добавил Пётр Ильич, поглаживая помятый кран.
Я посмотрел на самовар уже другими глазами. Тамара Павловна поставила его именно сюда, в витрину, а теперь он каждую ночь открывает мне дорогу на Аукцион. Что, если старик знает о моей двери такое, о чём я даже не догадываюсь?
— Пётр Ильич, погодите, — я шагнул к нему. — А откуда она это знала?
С улицы коротко просигналила «девятка»: Жека ждал.
Грачёв помолчал, не убирая руки с крана.
— А вот об этом я тебе кое-что расскажу, — сказал он наконец. — Только не на ходу.
Глава 24
В воскресенье ровно в девять Лариса отперла комиссионку своим ключом и прямо в пальто пошла не к кассе, а к витрине. С тех пор как мы с ней отчистили самовар, она каждое утро проходилась по нему фланелькой. Фланелька доехала до помятого крана, мимо которого я пять лет ходил со шваброй, и остановилась.
Самовар принадлежал её маме, витрина теперь её. Поэтому я решил, что Лариса первой узнает от меня его историю.
— Это дед его помял, — сказал я. — Пётр Ильич, которого ты вчера разрешила пускать через витрину. Ночью он стоял вот тут и сам признался.
Лариса обернулась, и я пересказал ей его слова:
— Он тридцать лет принимал бутылки и лом в ларьке у «Мотора». Однажды смотрит, а в куче лома самовар, целый. Выкупил его по весу, как лом, и сам принёс твоей маме. А кран помял, пока тащил из кучи.
Лариса опустилась на стул для сдатчиков, как была, в пальто и с фланелькой в руке. За пять лет я ни разу не видел, чтобы она на него садилась. В среду, над маминой биркой, она призналась, что про мамины ночные дела давно догадывалась. Сегодня она слушала и не перебивала.
— И ещё он сказал: «Она знала, где ему стоять», — закончил я.
— Я сколько раз просила: давай отдадим мастеру, пусть выправит, на самом же виду, — заговорила Лариса. — А мама мне: не трогай. И весь разговор.
Она сложила фланельку вчетверо, разгладила её на колене и спросила тем голосом, каким спрашивает у каждого сдатчика, откуда вещь:
— А до лома он чей был?
— Не знаю, — ответил я. — У деда спрошу. Ночью не успел, Жека его сразу увёз.
Лариса повесила пальто, прошла за прилавок и достала из-под кассы тетрадку в клетку, куда с начала месяца записывала долг. Считала она сегодня вслух.
— Четыреста к тридцатому, за аренду и по кредиту, — бормотала она, ведя пальцем по столбику и щёлкая калькулятором. — Это в кассе, это в банке, это комиссии… — Палец дошёл до низа. — Почти трёхсот тысяч не хватает, Беляев.
Сказала она это без жалобы. Утешать я не стал, утешение в кассу не положишь.
— Слушай, Лар. — Я облокотился на прилавок напротив неё. — В ночь на тридцатое будут большие торги. На них идут самые дорогие вещи за год, а кончаются они утром тридцатого. Записать вещь туда надо в ближайшие дни. Найду что-нибудь подходящее — продам через магазин, как Эдиков ковёр, и комиссия ляжет тебе в кассу тем же утром.
— Сколько? — Лариса так и застыла с пальцем над кнопкой.
— Найду вещь — скажу, — пообещал я.
Ноябрь у нас с ней, выходило, кончался одним и тем же утром. Большие лоты, вещи со второй ценой от трёхсот очков, проводят лишь на Больших торгах, а у Дома быта таких пока ни одного. Записать Большой лот можно лишь до конца двадцать пятой ночи, а на запись оставалось три ночи, считая и двадцать пятую.
— Ищи, Беляев. — Лариса кивнула на нижнюю полку, где стояла табуретка с магазинной биркой. — Только если опять притащишь табуретку за четыре тысячи, сидеть на ней будешь сам. В счёт зарплаты.
— За четыре тысячи? — Я покосился на табуретку. — Лар, да ты её уже себе присмотрела. Так и скажи.
— Мне и бесплатно не нужна, — фыркнула Лариса.
— Вот продам за восемь, — пригрозил я, — тогда пожалеешь.
В половине одиннадцатого у крыльца хлопнули дверцы «девятки». Первым ввалился Жека, за ним Ромыч. Последним вошёл Серый и долго, на совесть, вытирал ноги о коврик. Вытирать ноги велела Валентина Петровна, и только у себя в «Мехах», но Серый, видно, решил вытирать их везде.
— Деда я до шлагбаума довёз, — доложил Жека. — Дальше он сам, под руку не дался. Гордый. Я его теперь каждую ночь возить буду.
— Вози, — кивнул я.
Я выложил на прилавок Гришин бланк из квитанционной книжки. На обороте Гриша в пятницу вывел столбиком три адреса и при каждом, как в квитанции, имя с фамилией: Тимофей Пестов на Уралмаше, Инна Горбунова и Алевтина Шерстобитова на Старой Сортировке.
— Гришины клиенты, — пояснил я. — Обещал свести с людьми и свёл. Говорит, у всех бабкины сундуки.
— Сундуки — это в каком смысле? — прищурился Серый. — Фигурально?
— Гриша сказал «сундуки», — пожал я плечами. — Приедем — увидим.
Номера моему телефону не нужны, и хозяев я обзвонил ещё вчера, по имени и фамилии. Пестов переезжал и звал к одиннадцати, поэтому к нему мы поехали первым. Горбунова гостила у дочери и обещала быть дома после четырёх, а Шерстобитова, в трёх улицах от неё, трубку так и не взяла. Пестову я для верности позвонил ещё раз, прямо от прилавка.
— К одиннадцати, да, — подтвердил он, и позади у него что-то с грохотом рухнуло. — Только недолго, ладно? У меня коробки до потолка.
— Денег сегодня не обещаю, — предупредил я троих. — Работаем на Дом. Ищем вещь на Большие торги, вести её буду я.
— А если сами чего найдём? — тут же уточнил Серый.
— Найдёте вещь с плашкой и честно купите у хозяина — она ваша, — ответил я. — Продаёте через мой прилавок, как договаривались.
— Да ладно, — отозвался Ромыч, натягивая шапку. — Я хоть погляжу, как с живыми хозяевами по-честному делают.
Перед выходом я снял табуретку с нижней полки и присел на неё на дорожку. Лариса закатила глаза и всё-таки улыбнулась.
Без пяти одиннадцать Жека загнал «девятку» во двор пятиэтажки на Уралмаше, к самому подъезду. Я ещё возился с ремнём, а ступень «Издали» уже нашла на третьем этаже яркую плашку. Она светилась сквозь кирпич и чужие стены ровно и сильно, и в строке второй цены у неё читалось число больше трёхсот.
Я засмеялся вслух, прямо в машине. Мне говорили, что такие вещи попадаются всего несколько раз в год. А я нашёл первую для моего Дома в обычной хрущёвке, в десяти минутах от нашей комиссионки, на третьем этаже, где с окон уже сняли занавески.
— Ты чё ржёшь? — покосился на меня Жека.
— Сундук нашёл, — ответил я, отстёгиваясь. — Наверх идём мы с Ромычем. Вчетвером к человеку не ходят, решит ещё, что мы выносить приехали.
