Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 73
Серый отхлебнул, обжёгся и поставил стаканчик.
— Обиделся я не на условие, приёмщик, — признался он вдруг без всякого торга. — Ты в точку попал, вот и зло взяло. Придём к бабке сарай разбирать, а там вещь хорошая. Говорим ей: мусор, на свалку вывезем. Она нам ещё спасибо скажет и отдаст даром, а то за сотню. А мы потом эту вещь продаём. Было такое.
Над «слоном» в руках Валентины Петровны бледные строки плашки налились светом, будто кто-то подкрутил лампу. Чайник проснулся, и теперь его вторую цену читали все разбуженные у стойки, все, у кого открыт глаз на плашки.
— Слышь, светится! — Жека чуть не выронил стаканчик. — А мы его в ящик хотели, по три тысячи!
Серый дочитал строку про разговор и покосился на свой чай.
— То-то меня понесло, — проворчал он.
— Ишь, разговорчивый, — похвалила «слона» Валентина Петровна.
Я пил и помалкивал.
— У меня сын в первом классе, кредит ещё выплачивать, — проговорил Ромыч, глядя в стаканчик. — Мне деньги сразу нужны. Хочу по-честному: продал вещь, получил своё — и никаких новых долгов и отработок.
Он не жаловался, просто говорил как есть.
— Так этого «слона» теперь хоть за десять тысяч толкнуть можно! — прикинул Жека.
— Можно, — согласился Серый. — Вот на «слоне» и поглядим, как ты продаёшь. Покупателя ты лучше нас видишь. Веди, приёмщик.
Покупателя я уже видел. Над рукой Валентины Петровны, пока она разливала чай, горело «25» — весь Именной курс.
— Откуда «слон»? — уточнил я, прежде чем называть цену.
— Из барака, — ответил Ромыч. — Его расселили. Жильцы съехали, всё побросали, а нам вынести разрешили.
Я взял опустевшего «слона» у Валентины Петровны, вытряхнул заварку и наклонил донцем к лампе. На донце синело заводское клеймо пятидесятых годов, а на фигурном фаянсе не нашлось ни одного скола.
— Чайник — Валентине Петровне, — назвал я. — За пять тысяч: у собирателей такой столько и стоит. А десятку за него, Жека, ночью тебе никто не принесёт. Ромычу же деньги нужны сегодня.
— За заварник! — ахнула Валентина Петровна и помолчала над стаканчиком. — Грабёж. А я с утра до ночи на приёмке со всеми лаюсь. Беру.
— Комиссию магазину с первой вещи внесу из своих, — предупредил я, пока она лезла за кошельком. — Чтоб видели, как я работаю.
Деньги она отсчитала по одной бумажке и с каждой расставалась так, будто отрывала от сердца.
— Ромычу отдайте, — кивнул Серый.
Ромыч сложил деньги пополам и убрал в карман, к варежке. Жека проводил их глазами и почесал затылок.
«Слона» я отдал Валентине Петровне в руки.
Чайник — Гороховой. +25 очков тебе. Твой счёт: 1 004 очка.
Оттиска эта передача мне не дала: силу проданной вещи я оставляю себе, только если сам испытал её в деле, а заговорил под этот чай Серый — я пил и помалкивал.
— Деньги сразу и без долга, — подытожил Серый. — И куда вещь ушла, сами видели. А у Кирилла гостем — только под отработку до конца месяца. Все три условия принимаю.
— И я, — тихо отозвался Ромыч.
— И я, — выдохнул Жека.
Трое новых людей в Доме за один вечер! Да ещё вещь, которую они везли в ящик для хлама, ушла к своему человеку у них на глазах. Я стоял у стойки с пустым стаканчиком и улыбался во весь рот.
В половине одиннадцатого мы вышли к «девятке». Валентина Петровна заперла за нами дверь на два оборота и осталась сторожить с термосом и новым чайником. В полночь она пройдёт на Аукцион через свою шапку, прямо изнутри здания. Жека повёз нас на Ильича, к моей смене и моей витрине.
Час до полуночи все трое просидели в магазине на стульях для сдатчиков. В полночь я погасил лампу в витрине, прошёл коридором первым и у стола Хранительницы назвал трёх гостей, как в прошлый раз называл одного Жеку. Потом вернулся за ребятами, и мы встали в конец очереди. Торгов этой ночью не было, а народу у стола собралось больше, чем на торгах: переходы между Домами разрешены только до конца двадцать пятой ночи, и все спешили.
Кирилл с папкой стоял сбоку от стола, у самой Книги. Его люди с белыми ладьями на лацканах сидели за своим столом в зале, который был виден через открытые двери.
«Амфибия» в эту ночь не знала покоя. Из зала вошли двое, из коридора кто-то с гостем, и на каждого часы толкались в запястье заранее. Я каждый раз поворачивался к двери, как велит зарок. Минут через десять после полуночи они толкнулись снова. Через минуту из коридора вошла Валентина Петровна, а за ней Гриша Шарипов в куртке поверх фартука. Своих я встретил лицом к лицу. Гриша остановился рядом с Кириллом, а значит, пришёл уходить.
Когда очередь дошла до нас, Хранительница назвала ребят полными именами, как записала гостями:
— Шестаков Евгений. Серков Леонид. Пичугин Роман.
— Леонид? — Жека развернулся к Серому. — Ты ж Серый!
— Серков я, дубина, — огрызнулся Серый. — Серым меня с детства зовут. — Он повернулся к Хранительнице. — В Дом быта.
— В Дом быта, — тихо повторил Ромыч.
— В Дом быта! — гаркнул Жека на всю приёмную.
Хранительница начала писать. Кирилл перестал листать папку и смотрел, как она выводит в Книге фамилии его бывших подрядчиков. Над воротником у него проступили красные пятна.
— А нас через шапку правда пустят? — забеспокоился Жека.
Хранительница подняла глаза от Книги.
— Члены одного Дома ходят через двери друг друга, — ответила она. — С ведома хозяина привратника.
— Пускаю, — подтвердила Валентина Петровна при всех. — Ноги вытирать, шубы не лапать.
— Про ноги в Книгу не пишут, — сухо заметила Хранительница. — Записано.
С каждой записанной фамилией строка Дома быта на табло за открытыми дверями прибавляла: девяносто за Шестакова, сто семьдесят за Серкова, восемьдесят за Пичугина. Годовые очки переходят вместе с человеком. Жека тут же покосился на меня.
— Через шапку тебя уже пускают, — напомнил я.
Гриша шагнул к Книге раньше, чем Хранительница позвала следующего. В ночь на среду он сказал у этого самого стола, что если надумает уходить, то уйдёт честно. А в пятницу за обедом я пообещал не держать его, если он скажет сам.
— Ухожу, Беляев, — сказал Гриша мне, а не Хранительнице. — В «Ладью».
Он помолчал и добавил:
— Кирилл вечером приезжал. Работать буду у себя, по своим квитанциям, аренду за мастерскую будут платить они. Зуля, жена, у меня после капельниц. Лечение ей будут оплачивать напрямую, каждый месяц. Условие одно: перейти к ним в Дом. Зуля мне в тот раз говорила: у того, кто на улицу выставил, с руки не едят. А теперь меня никто не выставляет. Сама сказала: бери.
Гриша достал из-за пазухи сложенный договор и развернул первую страницу. Читать я не стал. Мне хватило одного слова в строке о сроке — «неопределённый».
Слово было моё. Днём в пятницу «без срока» в договорах мастеров отстояло Дом быта от выселения, а к вечеру «Ладья» списала его в договор Грише.
Отпустить Гришу я обещал не сгоряча. Оклада у Дома нет. Своих денег на Зулино лечение мне хватило бы на пару месяцев, а врать Грише, что дальше как-нибудь вытянем, я не стал.
— Мы учли ваши замечания по срокам, Максим, — Кирилл самодовольно кивнул на договор в руках Гриши. — Поэтому и с ним заключили договор на неопределённый срок.
Расчёт его был виден и без папки. Гриша нужен ему под крышей Дома быта, где «Ладья» так и не взяла подвал, и как ответ на проигранную пятницу, который увидит зал. Но сократить можно и работника без срока, и тогда кончится и работа, и оплата лечения.
— Списали вы хорошо, Кирилл Андреевич, — ответил я. — Только не до конца.
— Пусть впишут, Гриша, — посоветовал я при Кирилле. — Лечение оплачивают, пока Зулю не долечат. И если тебя сократят — тоже.
Гриша повернулся к Кириллу.
Кирилл сначала посмотрел на меня, потом на притихшую очередь. Пальцы у него побелели на корешке папки. Он явно не собирался давать Грише таких гарантий, но отступать при свидетелях было поздно.
