Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 57

— Я ей раз вещи возила, ещё при Зине, — вспомнила она. — Возьмёт Тамара вещь и держит. Дольше, чем надо, держит и всё по сторонам глядит, будто ей при этой вещи кого-то не хватает. Не найдёт — отдаёт обратно. Везите, говорит, пусть хозяина ждёт.

Про маму Ларисе между делом не говорят: скажу завтра днём, за её прилавком, и положу бирки рядом с той, что у неё в коробке.

Последними Гриша спустил ходики с кукушкой. Гири он придерживал ладонью, чтобы те не бились о домик. На бирке стояло «Ходики с кукушкой — 9 ₽», карандашом «25» и «65», на обороте «1990» и «2011». А ниже, мельче, тем же карандашом было написано одно слово: «упрямый».

— Это кто упрямый, кукушка? — удивилась Валентина Петровна и глянула на номер корешка. — Дерябин Валерьян Фомич, сдал в восемьдесят девятом. Ты ж ему звонил, он сегодня обещался.

Звонил. Разговор вышел короткий. Старик выслушал, сказал «приеду, проверю, не выкинули ли» и положил трубку. Почему он тридцать семь лет за часами не приходил, я решил спросить при встрече.

* * *

Через час ходики висели на гвозде у стола Валентины Петровны. Прежде чем отдавать часы хозяину, я хотел послушать их на ходу, а ходики идут только висящими, на гирях. Гриша двумя ударами вогнал гвоздь в щель между кирпичами, повесил деревянный домик с резными листьями и птицей на крыше, расправил цепочки и подтянул гири-шишки. Маятник он качнул одним пальцем.

Ходики были «Маяк» Сердобского часового завода, конца семидесятых. Такие висели в половине кухонь Уралмаша, между отрывным календарём и радиоточкой. Плашку над ними видели все трое, только последнюю строку — я один:

Предмет: часы-ходики с кукушкой.

Свойства предмета

Что делает: кукушка кукует за минуту до того, как в дверь войдут.

Зарок: того, о ком прокуковала, встретить — не прятаться и не запирать от него дверь.

Вторая цена: 25 очков.

Именной курс: 65 очков.

Плашку я помнил с первого спуска в этот подвал, а механизм видел впервые. Я снял боковую дверцу и посветил внутрь. Латунь колёс потускнела, но зелени на ней не было. Голос кукушке дают мехи, два бумажных мешочка-гармошки. У часов такого возраста они обычно рассыпаются от одного взгляда, как старая промокашка. Эти были мягкие, будто их клеили на прошлой неделе. Минуты три я слушал ход. «Тик» и «так» выходили одинаковые, ни одно не догоняло другое, значит, часы висят ровно. А что анкер — скоба, которая отпускает колесо по одному зубцу, — не стёрт, я видел в открытую дверцу.

— Тикают ровно, — сказал я. — Тридцать семь лет молчали в подвале, а идут, как с завода.

— Идут, и ладно, — согласился Гриша и вытер ладони о фартук.

Стрелки я выставил по телефону, без двух минут шесть. Ровно в шесть минутная дошла до двенадцати, кукушка вышла и прокуковала шесть раз. Бой исправен.

В четыре минуты седьмого дверца над циферблатом распахнулась, кукушка высунулась по пояс и крикнула своё «ку-ку». Крикнула чисто, без хрипа и свиста, и спряталась. Мы трое разом развернулись к дверям: я к двери в коридор, Валентина Петровна к лестнице, а Гриша куда-то посередине, на всякий случай.

Через минуту дверь из коридора распахнулась от пинка, и вошёл Денис с коробкой, из которой торчали тиски. Мастерскую он вывозил после утренних выездов.

— Чё? — Денис встал посреди подвала. — Чё вы на меня уставились? Тиски мои, не ваши. Макс, у меня на лбу что-то?

— Встречаем, — ответил я. — Тебя кукушка накуковала. Проходи.

Денис подозрительно покосился на ходики.

— Ваша кукушка на весь коридор голосила, — сообщил он так, что под сводами отдалось. — У бабки в Тагиле такие висели, тоже куковали, когда вздумается. Бабка кукушку дурой звала, а часы выбросить жалела.

— Наша по делу кукует, — заступился я за кукушку.

Денис поддёрнул коробку и полез по лестнице, ворча, что в этом подвале скоро все с ума посходят, а ему ещё станок вывозить. Я стоял и улыбался во весь рот. Сколько я перевидал часов, а таких, что объявляют Дениса Кочетова за минуту до его прихода, не встречал ни разу.

Минут через десять кукушка выскочила снова. К двери мы на этот раз повернулись без всякой команды. Наверху хлопнуло, по ступенькам застучали каблуки, и через минуту в подвал спустился сухой прямой старик в длинном сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, и в шапке-пирожке.

— Ещё сверху слыхал: кукует! — Старик остановился на нижней ступеньке и ткнул пальцем в ходики. — Так и не починили!

— Дерябин? — уточнила Валентина Петровна. — Валерьян Фомич?

— Он самый. — Старик расстегнул пальто и достал из внутреннего кармана паспорт в клеёнчатой обложке, а из обложки жёлтую квитанцию, сложенную вчетверо. — Положено с квитанцией.

Тридцать семь лет человек носил в паспорте квитанцию на часы, которые забирать не собирался.

Валентина Петровна приложила квитанцию к Зининому корешку и прочла вслух:

— «Ходики с кукушкой. Кукует невпопад — ремонт не требуется». Восемьдесят девятый год.

— Вот! — Дерябин постучал паспортом по столу. — Кукует невпопад, а ремонт ей не требуется. Я вашей Зине так и сказал: не почините — не заберу. И не забрал. — Он вскинул на меня подбородок. — А вы кто будете? Уговаривать пришли?

— Беляев, я вам звонил, — представился я. — Уговаривать не стану. Хочу понять, что с ними не так.

Пока Валентина Петровна листала паспорт, старик вынул из жилетного кармана часы на цепочке и сверил их с ходиками. На крышке у карманных часов был паровоз. Это была «Молния» Челябинского завода, какие давали железнодорожникам, и носили их не для красоты.

— Время верное, — нехотя признал Дерябин. — А толку.

— Железная дорога? — спросил я, кивнув на паровоз.

— Поездной диспетчер, — отчеканил он. — Свердловск-Сортировочный, всю жизнь. У меня поезда по графику ходили. И кукушка пусть кукует по графику.

Получив от Валентины Петровны паспорт, он убрал «Молнию» в карман и помолчал.

— Тоня их купила, — заговорил он тише. — Антонина, жена. Гостей любила. Кукушка кукнет — она чайник ставит. И ведь приходят! Я неделю проверял, в тетрадку записывал, как положено: время сигнала, время прибытия. Восемнадцать раз из восемнадцати, через минуту звонок. — Дерябин развёл руками. — Значит, сломаны, и капитально. Нормальные часы кукуют по часам, а эти ещё и сверх графика.

Доказывать, что часы исправны, я не стал. С диспетчером о расписании не спорят, его расписанием и берут.

— Валерьян Фомич, а у диспетчера что главное, — поинтересовался я, — отправление или прибытие?

— Прибытие, — отрезал он, не задумываясь. — Отправить любой дурак отправит. Ты прими вовремя.

— Вот они у вас прибытие и объявляют. — Я кивнул на ходики. — За минуту, без опозданий. Восемнадцать из восемнадцати, вы сами в тетрадку писали.

Дерябин посмотрел на ходики так, будто их при нём повысили в должности.

— Прибытие, — медленно повторил он и тут же упёрся: — Всё одно домой не возьму. Слово дал. Да и кому ей теперь куковать? Тони давно нет. Ко мне одна пенсия ходит, и та на карточку.

— Тогда вот как обстоит дело, — предупредил я. — В пятницу, двадцатого, Дом быта выселяют. Что до этого из подвала не заберут, хозяин здания вывезет как брошенное.

— Брошенное⁈ — Дерябин хлопнул паспортом по столу, и Валентина Петровна придержала квитанционную книжку. — Я их не бросал. Я их в ремонт сдал! У меня квитанция!

Вот оно. Слово старику было дорого, а часы дороже, чем он сам себе признавался. «Ладья», к которой с двадцатого уйдёт всё, что здесь останется, такую яркую вещь прибрала бы первой.

— Квитанция у вас, и часы целиком ваши. — Я положил ладонь на корешок. — Ремонт не требуется, значит, и долга перед Домом быта нет. Домой вы их брать не хотите, бросить не дадите. Есть третий путь. Есть люди, которым нужна именно такая кукушка, кому важно знать раньше звонка, что сейчас придут. Напишите мне доверенность, и я продам ваши ходики тому, кому они нужны. Деньги — вам, целиком. А в бумаге о продаже от себя впишу: «Исправны. Ремонт не требуется». Не «кукует невпопад», а исправны. Под своей фамилией.