Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 35
— Мне к Тамариной дочке, — объявила старушка с порога.
Лариса отложила ножницы.
— Я Тамарина дочка, — отозвалась она.
— Похожа, — решила старушка, вглядевшись. — Нос её. Раиса Николаевна Бушуева. Мы с мужем, с Витей, у Тамары в семьдесят восьмом холодильник «Бирюсу» брали. До сих пор гудит.
— Наша тоже, — вздохнула Лариса, и «Бирюса» в подсобке гуднула в подтверждение.
Раиса Николаевна вынула телефон и поставила на стойку бережно, как торт. Корпус из карболита, тяжёлый, как утюг, а на диске рядом с цифрами стояли буквы. Шнур родной, в тканевой оплётке, а вилка новая, под нынешнюю розетку. Кто-то этот телефон любил и держал на ходу. Я прочитал плашку.
Предмет: телефон дисковый.
Свойства предмета
Что делает: дозвонишься без номера до того, кого назовёшь по имени и фамилии.
Зарок: только о деле. Не звонить тому, кто просил не звонить.
Вторая цена: 30 очков.
Именной курс: 70 очков.
— Витя у меня сорок лет на заводской АТС связистом был, — начала Раиса Николаевна. — Аппарат со списания принёс и сам себе линию провёл. После Вити линию отключили. А на той неделе протираю его, сняла трубку и говорю вслух: Шура, Александра Шабунина, в Ирбите, вот бы тебе про Витину годовщину позвонить, а номер твой я потеряла. И гудок! А он и в розетку не включён! И Шура: «Алё, Рая?»
— О чём говорили? — спросил я.
— О годовщине. — Раиса Николаевна погладила трубку. — Кто что везёт, кто с мастером насчёт памятника договаривается. Мы с Шурой пятьдесят лет только о деле разговариваем.
Лариса слушала с таким лицом, будто ей рассказывают про летающую тарелку над Уралмашзаводом: пусть летает, лишь бы не здесь.
— На Уралмаше раньше говорили: если вещь чудит, неси Тамаре, она её в хорошие руки проводит, — продолжала Раиса Николаевна. — Тамары нет, так я к дочке. А у вас на крыльце мальчик в трико тридцать тысяч давал. Наличными. Прямо из штанов доставал.
— Из каких штанов? — не поняла Лариса.
— Из спортивных, — уточнила Раиса Николаевна. — С полосками.
Жека. Прочитал, видно, сквозь авоську «Вторая цена: 30 очков» и посчитал по тысяче за очко.
— Мне мастеру за памятник двадцать тысяч до пятницы отдать. — Раиса Николаевна прижала авоську к пальто. — А Витин телефон «мальчику из штанов» отдавать не хочу. Снесёт в скупку эту новую, а там кто его знает.
— Лар, берём на комиссию. — Я достал из-под стойки вчерашнюю картонку и положил перед Ларисой. — Раисе Николаевне аванс сегодня, двадцать тысяч, из кассы.
— Беляев, в кассе тридцать одна тысяча живыми. — Лариса отложила картонку, прочитав её дважды, как чужой договор. — Остальное к тридцатому в банке, не трогаю.
— Знаю. — Я постучал пальцем по картонке. — Аванс даём не выше того, что за вещь заплатят хоть сегодня. За этот аппарат тридцать давали прямо на твоём крыльце. Двадцать — с запасом. Не продадим — верну из своих, из Нининых.
Лариса повернулась к самовару в витрине, будто спрашивала его. Выдвинула ящик кассы.
— Бери из кассы, — сказала она. — Мама бы такую вещь взяла.
Я отсчитал двадцать тысяч, и ящик кассы стал похож на мой холодильник.
— Я к Тамариной дочке шла. — Раиса Николаевна убрала деньги в кошелёк, не пересчитывая. — Тамариной дочке и оставлю.
Квитанцию я выписал своей шариковой, и ручка ничего лишнего не проявила. Лариса взяла маркер и дописала на картонке снизу: «Аванс — одна вещь в день. Касса не резиновая».
— Справедливо, — согласился я, забрал у неё маркер и дописал под её строкой своё: «Аванс назначает оценщик».
Лариса хмыкнула и сама повесила картонку на дверь.
Раису Николаевну я проводил до остановки «Библиотека». Ниже по Ильича, у скупки в бывшей «Оптике», второй день стоял белый «Гелендваген» с московскими номерами. Под расписанием висел жёлтый листок, размокший по краям.
«ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК. Грачёв Пётр Ильич, 79 лет. Ушёл из дома 8 ноября на Эльмаше. Серое пальто, шляпа. Может не помнить, кто он».
Ниже стоял телефон поискового отряда, и я вбил его в смартфон. Деда искали третьи сутки, а ночами уже подмораживало.
В магазин я вернулся почти бегом. Витин аппарат Лариса успела переставить с края стойки к весам, чтобы не смахнули. Я снял трубку. Шнур с новой вилкой свесился до пола и закачался.
— Беляев, он не включён, — заметила Лариса, не отрываясь от тетрадки.
— Раиса Николаевна тоже не включала. — Я поднёс трубку к уху.
Сначала надо было понять, как работает поиск по имени. Я назвал того, кого знаю лучше всех:
— Денис Кочетов. По делу: проверяю аппарат с комиссии.
В трубке щёлкнуло, и пошёл гудок, длинный, советский, какого я не слышал со школы. Вилка болталась у пола. Взяли.
— Кочетов слушает, — пробасил кто-то.
— Денис? — уточнил я. — Проверяю аппарат.
— Какой аппарат, мужик? — рявкнул бас. — Я в Самаре, у меня хоккей, третий период!
— Ошибся Кочетовым, — признал я. — Извините, доигрывайте.
Бас выругался и отключился, а я так и стоял с гудящей трубкой. Аппарат с вилкой, висящей в воздухе, только что соединил комиссионку на Ильича с третьим периодом в Самаре! Меня распирало, как в первую ночь, когда я вошёл в стекло и не разбил лоб. Денисов Кочетовых у нас в стране, наверное, целая рота, и телефон честно дозвонился до одного из них. Имя с фамилией — это адрес без номера дома.
Я заговорил в трубку словами ориентировки:
— Грачёв Пётр Ильич, семьдесят девять лет, Эльмаш. По делу: его ищут.
Гудок. Второй. Третий. Наконец зашуршало, будто телефон доставали из тесного кармана, и жующий голос спросил:
— Алё. Кто это? Номер не определился.
Голос я узнал с первого слова.
— Жека? — переспросил я. — Мне Грачёва Петра Ильича.
— Кого? — Жека зашуршал снова, и голос отдалился. — Дед, ты Грачёв? — И снова в трубку: — Говорит, Грачёв. Приёмщик, ты как узнал, что он у меня?
— Где ты? — перебил я.
— В «Моторе», на Эльмаше. — Жека шмыгнул носом. — Мы с нашими гаражи разбираем, по списку Кирилла Андреича. А этот возле сторожки мнётся, весь синий. Я сперва мимо прошёл, потом смотрю — из сумки железки торчат. Может, думаю, что путное притащил. Усадил в «девятку», чтоб спокойно посмотреть, что у него там. — Жека помолчал. — Олимпийку дал, а то трясётся, на вопросы через раз отвечает. Только телефон в кармане забыл.
Своего телефона у деда, видно, не было, и звонок пришёл на ближайший телефон — в кармане Жекиной олимпийки на деде.
— Чего у тебя там щёлкает? — насторожился Жека.
— Телефон старый, — ответил я.
— Слышь, это ты с бабкиного аппарата звонишь? — Жека повеселел. — С того самого? Я видел плашку! Но бабка вам его сдала. Давай так: аппарат мне за тридцать — и дед у меня в тепле сидит, пока за ним едут. А нет — сдам сторожу, и привет.
За человека я не торгуюсь. А болтать по этому аппарату мне было нельзя. Сорвусь на пустое, и уйдёт сила, а с ней аванс, который я обещал Ларисе вернуть из своих.
— Держи при себе деда, — сказал я. — Я еду.
И положил трубку, пока Жека не пошёл на второй круг. Номер поискового отряда я набрал со смартфона, по-обычному, цифрами.
— Мезенцев, координатор, — ответил сорванный голос. — Есть информация по Грачёву?
— Есть, — подтвердил я. — ГСК «Мотор» на Эльмаше, у сторожки, в машине. Живой, греется.
— Откуда вы знаете, где он? — спросил Мезенцев совсем другим голосом.
— Разговаривал с парнем, который посадил его в машину, — объяснил я. — Сам еду туда. Беляев, комиссионка на Ильича.
Я повторил название кооператива и сказал, что буду у сторожки.
Аппарат я взял с собой: уйдёт дед от машины — звонить снова будет не с чего. Завернул его в мамин пакет из-под пирожков и сунул под мышку. В рюкзак класть не стал: провалится в комнату, лови его там потом.
Такси довезло меня до «Мотора» в начале пятого. К вечеру мороз взялся всерьёз, табло у аптеки по дороге показывало минус двенадцать.
