Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 34

* * *

Нину с чемоданом я после торгов сам довёл через Валентинину шапку до «Мехов» и вернулся в зал. В начале шестого я вышел из витрины и зажёг в ней лампу. Строка Дома быта на табло подросла на сто десять очков. До «Ладьи» было по-прежнему далеко, зато у меня в кармане лежали Нинины сорок тысяч рублей.

А на плече висел рюкзак — теперь с комнатой.

В половине седьмого Денис приехал с ночного заказа и привёз два стаканчика кофе с заправки. Он зевнул во весь рот и тут же забыл, что хочет спать.

— Ну⁈ — Денис замер на пороге.

— Нине. За сорок тысяч, — ответил я.

— А «Ладья» сколько давала? — спросил Денис.

— Двести пятьдесят тысяч, — назвал я цену.

Денис поставил кофе на стойку, чтобы не выронить.

— Двести пятьдесят тысяч не взял? — Денис уставился на меня. — Ну ты, Макс, даёшь…

— Зато у Нины будет мастерская, а у меня сто десять очков вместо сорока, — возразил я. — Снимай куртку, шурупами мне стойку исцарапаешь.

Он снял рабочую куртку, тяжёлую от шурупов в карманах. Я поставил рюкзак на стойку, расстегнул молнию и затолкал внутрь куртку. Денис как раз снимал крышки со стаканчиков и видел только, что куртка ушла в рюкзак, а как она провалилась вниз, не заметил.

— Ты чё, куртку в рюкзак? — Денис отставил стаканчик.

— Пусть полежит.

Минут через пять он вспомнил, что ключи от «Ларгуса» остались в куртке. Сунул руку в рюкзак по локоть, потом по плечо. Глаза у него стали круглые.

— Макс. — Денис пошарил рукой ещё глубже. — У тебя тут как будто дна нет.

— Нет, — подтвердил я.

Денис включил фонарик в телефоне и сунул в рюкзак голову. Постоял так, согнутый, над стойкой.

— Макс… Тут комната. Лампочка висит. Голая, как у нас в общаге на Малышева. И моя куртка на полу валяется.

— Там пол далеко! Куда головой⁈ — Я протянул руку, но Денис уже лёг животом на стойку и полез. Голова прошла, одно плечо прошло. Второе застряло. Денис в плечах шире горловины сантиметров на десять, а молния не растягивается. Над стойкой задрались его ноги в рабочих ботинках.

— Макс! — донеслось глухо, как из колодца. — Я застрял!

— Только не прячься там. — Я ухватил его за ремень, смеясь. — Мне нельзя прятать в комнате людей.

— Я не прячусь, я застрял! — Денис дёрнул ногами.

Я вытащил его за ремень. Он вынырнул красный, с растрёпанной бородой, и сел прямо на пол.

— Это чё было? — Денис потёр плечо.

Скрывать от него оттиск было уже бессмысленно. Слишком многое он уже видел, а Денис не тупой и сам догадается.

— Когда я продаю вещь, которую сам успел испытать в деле, — объяснил я, — её сила остаётся у меня и работает в моих вещах того же рода: чемодан, рюкзак — всё, в чём носят вещи. Продал чемодан — и комната теперь в рюкзаке.

— А с «Паркером» так же? — спросил Денис.

— Так же, — подтвердил я. — Сила «Паркера» теперь работает в моей шариковой за двадцать рублей.

— А чего ж «Паркер» тогда на чеке тебя не сдал, когда я его покупал у тебя? — Денис нахмурился. — Я ж им расписывался.

— Потому что я не обманывал тебя и ничего не подсовывал, — объяснил я. — Ручка ушла к тебе целиком. Оттиск остался у меня, но твой «Паркер» от этого слабее не стал.

Денис посмотрел на шариковую у меня в нагрудном кармане так, будто она всё это время прикидывалась дешёвкой.

Потом захохотал, согнувшись пополам.

— Макс! Ты теперь сам себе кладовка!

За курткой я слазил сам. Я живу от зарплаты до зарплаты, и в плечах это чувствуется: я пролез. На глаз те же два на два метра, только вместо абажура с бахромой висела лампочка без плафона, а вместо обоев в цветочек был голый крашеный бетон. На полу стоял мой термос: провалился сюда во время пробы, пока я держал чемодан за ручку. Так тут и остался.

Денис уже стоял у стойки. Я закинул ему наверх куртку и термос, подпрыгнул — табурета тут не было, — уцепился за край, и Денис выдернул меня за руки.

Он допил кофе и уехал. Я привалился к стойке рядом с термосом. Пятого под утро, над чемоданом с Ларисиной биркой, я мечтал: разбужу — и у меня впервые будет своя комната. Чемодан теперь у Нины, и верстак у неё влезет. А комната осталась у меня — за плечами, с голой лампочкой и без табурета. Не съёмная, не хозяйкина — моя.

Под невод «Ладье» понадобилась целая подсобка на первом этаже. Мне для спящих вещей Уралмаша теперь хватит рюкзака.

Глава 11

Десятого ноября в первом часу дня мама поставила передо мной тарелку пирожков с картошкой и отодвинула хлебницу, освобождая место. На кухне пахло жареным луком, в комнате бубнил телевизор. В папиной вазе на серванте ещё держались мои хризантемы с пятого числа.

Я взял пирожок с краю. Картошка внутри оказалась такой температуры, что ею можно было паять.

— Хорошие. — Я подул на откушенный край пирожка.

— Ты пятого обещал своё другое дело показать, — напомнила мама, садясь напротив. — Я второй раз пеку.

— В ночь на пятнадцатое будут торги. — Я потянулся за чаем. — Возьму тебя гостем. Сам заеду, сам потом домой провожу.

— Прямо туда, где ты продаёшь? — Мама так и застыла с полотенцем в руках.

— Прямо туда, — подтвердил я. — Зал посмотришь, с людьми познакомлю.

— А одеваться как? — спросила она.

— Как тебе удобно, — ответил я.

— Удобно я сейчас одета. — Мама одёрнула фартук. — Но на торги в петухах не пойду. Синюю кофту надену, с люрексом.

Я засмеялся. Мама тоже улыбнулась и вдруг взяла меня за запястье.

— Ты меня там одну не оставляй, — попросила она. — Я ведь там никого не знаю.

— Не оставлю, мам, — ответил я.

Она отпустила руку и подложила мне ещё пирожок. Мне было хорошо до глупости: мама выбирала кофту на мою работу, как на родительское собрание у отличника.

— Зоя вчера у подъезда говорит: Максим-то прав, да Максим не платит, — вздохнула мама. — А Гладких платит сразу. Ты бы им тоже сразу давал. Хоть сколько, а в руку.

— Уже, — сообщил я с полным ртом. — Вчера написал картонку: «Деньги сразу». И за вещь, а не за вес.

— Так Зое и передам, — заявила мама таким тоном, будто картонку писала она. — Что это я тебе посоветовала. — И зашла с другой стороны: — Ночевал бы ты дома. Чего ты в чужой комнате? Хозяйке платишь, а у меня диван пустой.

— Мам, я днём сплю. — Я ткнул пирожком в сторону комнаты, где не умолкал телевизор. — А он у тебя с утра до ночи. Я на твоём диване за неделю выучу все прогнозы погоды и начну с ними ругаться, как ты.

Мама замахнулась на меня полотенцем и засмеялась. Пирожки она завернула и мне, и Ларисе, отдельно, а Ларисин пакет завязала двойным узлом, чтобы я по дороге не открыл.

Во дворе я поднял голову. Мама уже стояла у окна на четвёртом этаже и махала мне ладонью, прижав другой рукой занавеску. Я поднял оба пакета. Всё взял, ничего не забыл. Она кивнула и осталась у стекла — проводить до угла, как всегда.

* * *

К трём я был на Ильича. Лариса расставляла по пустым полкам вещи своей мамы, Тамары Павловны, из коробки от телевизора «Рубин»: чашечные весы, гири в деревянном гнезде, штопор с ручкой-рыбкой.

— Мамино, с балкона, — бросила она через плечо. — Покупатель пустые полки не любит. Всё продаётся, кроме самовара.

На каждой балконной вещи висела картонная бирка на нитке, надписанная от руки. Тамара Павловна, видно, и балкон вела как магазин. Лариса срезала бирки ножницами и складывала в жестяную коробку из-под монпансье.

— Покупателю не надо, — пояснила она.

Одна бирка упала на стойку надписью вверх. Рядом с ценой, мельче, карандашом стояли ещё две цифры. Я наклонился разобрать, и тут звякнул колокольчик.

Вошла старушка лет семидесяти пяти: драповое пальто, берет с брошкой-стрекозой, в руке настоящая сетчатая авоська, какую в семидесятых носили в кармане на случай, если выбросят апельсины. В авоське лежал чёрный телефон с диском, и над ним прямо сквозь сетку горела яркая плашка.