Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 34
Нину с чемоданом я после торгов сам довёл через Валентинину шапку до «Мехов» и вернулся в зал. В начале шестого я вышел из витрины и зажёг в ней лампу. Строка Дома быта на табло подросла на сто десять очков. До «Ладьи» было по-прежнему далеко, зато у меня в кармане лежали Нинины сорок тысяч рублей.
А на плече висел рюкзак — теперь с комнатой.
В половине седьмого Денис приехал с ночного заказа и привёз два стаканчика кофе с заправки. Он зевнул во весь рот и тут же забыл, что хочет спать.
— Ну⁈ — Денис замер на пороге.
— Нине. За сорок тысяч, — ответил я.
— А «Ладья» сколько давала? — спросил Денис.
— Двести пятьдесят тысяч, — назвал я цену.
Денис поставил кофе на стойку, чтобы не выронить.
— Двести пятьдесят тысяч не взял? — Денис уставился на меня. — Ну ты, Макс, даёшь…
— Зато у Нины будет мастерская, а у меня сто десять очков вместо сорока, — возразил я. — Снимай куртку, шурупами мне стойку исцарапаешь.
Он снял рабочую куртку, тяжёлую от шурупов в карманах. Я поставил рюкзак на стойку, расстегнул молнию и затолкал внутрь куртку. Денис как раз снимал крышки со стаканчиков и видел только, что куртка ушла в рюкзак, а как она провалилась вниз, не заметил.
— Ты чё, куртку в рюкзак? — Денис отставил стаканчик.
— Пусть полежит.
Минут через пять он вспомнил, что ключи от «Ларгуса» остались в куртке. Сунул руку в рюкзак по локоть, потом по плечо. Глаза у него стали круглые.
— Макс. — Денис пошарил рукой ещё глубже. — У тебя тут как будто дна нет.
— Нет, — подтвердил я.
Денис включил фонарик в телефоне и сунул в рюкзак голову. Постоял так, согнутый, над стойкой.
— Макс… Тут комната. Лампочка висит. Голая, как у нас в общаге на Малышева. И моя куртка на полу валяется.
— Там пол далеко! Куда головой⁈ — Я протянул руку, но Денис уже лёг животом на стойку и полез. Голова прошла, одно плечо прошло. Второе застряло. Денис в плечах шире горловины сантиметров на десять, а молния не растягивается. Над стойкой задрались его ноги в рабочих ботинках.
— Макс! — донеслось глухо, как из колодца. — Я застрял!
— Только не прячься там. — Я ухватил его за ремень, смеясь. — Мне нельзя прятать в комнате людей.
— Я не прячусь, я застрял! — Денис дёрнул ногами.
Я вытащил его за ремень. Он вынырнул красный, с растрёпанной бородой, и сел прямо на пол.
— Это чё было? — Денис потёр плечо.
Скрывать от него оттиск было уже бессмысленно. Слишком многое он уже видел, а Денис не тупой и сам догадается.
— Когда я продаю вещь, которую сам успел испытать в деле, — объяснил я, — её сила остаётся у меня и работает в моих вещах того же рода: чемодан, рюкзак — всё, в чём носят вещи. Продал чемодан — и комната теперь в рюкзаке.
— А с «Паркером» так же? — спросил Денис.
— Так же, — подтвердил я. — Сила «Паркера» теперь работает в моей шариковой за двадцать рублей.
— А чего ж «Паркер» тогда на чеке тебя не сдал, когда я его покупал у тебя? — Денис нахмурился. — Я ж им расписывался.
— Потому что я не обманывал тебя и ничего не подсовывал, — объяснил я. — Ручка ушла к тебе целиком. Оттиск остался у меня, но твой «Паркер» от этого слабее не стал.
Денис посмотрел на шариковую у меня в нагрудном кармане так, будто она всё это время прикидывалась дешёвкой.
Потом захохотал, согнувшись пополам.
— Макс! Ты теперь сам себе кладовка!
За курткой я слазил сам. Я живу от зарплаты до зарплаты, и в плечах это чувствуется: я пролез. На глаз те же два на два метра, только вместо абажура с бахромой висела лампочка без плафона, а вместо обоев в цветочек был голый крашеный бетон. На полу стоял мой термос: провалился сюда во время пробы, пока я держал чемодан за ручку. Так тут и остался.
Денис уже стоял у стойки. Я закинул ему наверх куртку и термос, подпрыгнул — табурета тут не было, — уцепился за край, и Денис выдернул меня за руки.
Он допил кофе и уехал. Я привалился к стойке рядом с термосом. Пятого под утро, над чемоданом с Ларисиной биркой, я мечтал: разбужу — и у меня впервые будет своя комната. Чемодан теперь у Нины, и верстак у неё влезет. А комната осталась у меня — за плечами, с голой лампочкой и без табурета. Не съёмная, не хозяйкина — моя.
Под невод «Ладье» понадобилась целая подсобка на первом этаже. Мне для спящих вещей Уралмаша теперь хватит рюкзака.
Глава 11
Десятого ноября в первом часу дня мама поставила передо мной тарелку пирожков с картошкой и отодвинула хлебницу, освобождая место. На кухне пахло жареным луком, в комнате бубнил телевизор. В папиной вазе на серванте ещё держались мои хризантемы с пятого числа.
Я взял пирожок с краю. Картошка внутри оказалась такой температуры, что ею можно было паять.
— Хорошие. — Я подул на откушенный край пирожка.
— Ты пятого обещал своё другое дело показать, — напомнила мама, садясь напротив. — Я второй раз пеку.
— В ночь на пятнадцатое будут торги. — Я потянулся за чаем. — Возьму тебя гостем. Сам заеду, сам потом домой провожу.
— Прямо туда, где ты продаёшь? — Мама так и застыла с полотенцем в руках.
— Прямо туда, — подтвердил я. — Зал посмотришь, с людьми познакомлю.
— А одеваться как? — спросила она.
— Как тебе удобно, — ответил я.
— Удобно я сейчас одета. — Мама одёрнула фартук. — Но на торги в петухах не пойду. Синюю кофту надену, с люрексом.
Я засмеялся. Мама тоже улыбнулась и вдруг взяла меня за запястье.
— Ты меня там одну не оставляй, — попросила она. — Я ведь там никого не знаю.
— Не оставлю, мам, — ответил я.
Она отпустила руку и подложила мне ещё пирожок. Мне было хорошо до глупости: мама выбирала кофту на мою работу, как на родительское собрание у отличника.
— Зоя вчера у подъезда говорит: Максим-то прав, да Максим не платит, — вздохнула мама. — А Гладких платит сразу. Ты бы им тоже сразу давал. Хоть сколько, а в руку.
— Уже, — сообщил я с полным ртом. — Вчера написал картонку: «Деньги сразу». И за вещь, а не за вес.
— Так Зое и передам, — заявила мама таким тоном, будто картонку писала она. — Что это я тебе посоветовала. — И зашла с другой стороны: — Ночевал бы ты дома. Чего ты в чужой комнате? Хозяйке платишь, а у меня диван пустой.
— Мам, я днём сплю. — Я ткнул пирожком в сторону комнаты, где не умолкал телевизор. — А он у тебя с утра до ночи. Я на твоём диване за неделю выучу все прогнозы погоды и начну с ними ругаться, как ты.
Мама замахнулась на меня полотенцем и засмеялась. Пирожки она завернула и мне, и Ларисе, отдельно, а Ларисин пакет завязала двойным узлом, чтобы я по дороге не открыл.
Во дворе я поднял голову. Мама уже стояла у окна на четвёртом этаже и махала мне ладонью, прижав другой рукой занавеску. Я поднял оба пакета. Всё взял, ничего не забыл. Она кивнула и осталась у стекла — проводить до угла, как всегда.
К трём я был на Ильича. Лариса расставляла по пустым полкам вещи своей мамы, Тамары Павловны, из коробки от телевизора «Рубин»: чашечные весы, гири в деревянном гнезде, штопор с ручкой-рыбкой.
— Мамино, с балкона, — бросила она через плечо. — Покупатель пустые полки не любит. Всё продаётся, кроме самовара.
На каждой балконной вещи висела картонная бирка на нитке, надписанная от руки. Тамара Павловна, видно, и балкон вела как магазин. Лариса срезала бирки ножницами и складывала в жестяную коробку из-под монпансье.
— Покупателю не надо, — пояснила она.
Одна бирка упала на стойку надписью вверх. Рядом с ценой, мельче, карандашом стояли ещё две цифры. Я наклонился разобрать, и тут звякнул колокольчик.
Вошла старушка лет семидесяти пяти: драповое пальто, берет с брошкой-стрекозой, в руке настоящая сетчатая авоська, какую в семидесятых носили в кармане на случай, если выбросят апельсины. В авоське лежал чёрный телефон с диском, и над ним прямо сквозь сетку горела яркая плашка.
