Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 145

– Люди за своим приходят, сидят над ним, а внизу у меня как в погребе. – Валентина Петровна обернулась к лавкам.

Ксения с первого ряда посмотрела на неё, Валентина Петровна на Ксению, и обе, по‑моему, остались друг другом довольны. Я ударил.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +12 очков.

Метроном и кадку я вёл по поручению Аглаи. Обе квитанции, с её рукой в строке «Лот ведёт по поручению», я положил на кафедру. Нижние цены в них я ещё вечером сверил с описью. Четыре тысячи за метроном, три за кадку, цифра в цифру.

– А сама где? – поинтересовался Лузгин.

– Поручение вот, – ответил я и постучал по квитанции.

Больше он не спрашивал, и я прочёл лист метронома:

Метроном деревянный, заводной, с маятником.

Что делает: что разучено под его стук, руки потом играют без сбоя.

Зарок: при слушателях не заводить.

Откуда: третья квартира по описи двадцать первого декабря, панелька.

Лузгин взял метроном с табурета, повертел, и над его рукой повисло «4». По привычке он и тут начал с четырёх тысяч и вернул вещь на место. Тогда поднялся Мухин.

– Ну‑ка, – пробасил он и взял метроном с табурета толстыми пальцами, бережно, как свою гармонь.

Загорелось «14». Метроном узнал своего человека! Утром, выставляя его под лампу, я на это и рассчитывал. Лицо ведущего я удержал, хотя улыбка так и лезла. Мухин потянулся было к ключу завода, прочёл зарок, обвёл глазами полный зал и убрал палец.

– Слушателей тут больно много, – проворчал он. – Десять!

– Пятнадцать, – подал голос с краю Ощепков.

– Двадцать! – рявкнул Мухин.

– Двадцать пять, – спокойно ответил Ощепков.

Мухин посчитал что‑то на пальцах и развернулся к нему всем корпусом.

– Ты‑то куда? Под ёлку перепродать? – не поверил он. – Тридцать!

Ощепков поглядел в потолок, будто там висела цена получше, и промолчал.

– Зачем вам метроном, Борис Палыч? – спросил я.

– Разучивать! – громыхнул Мухин. – Мне в новогоднюю ночь играть, а пальцы уже не те.

Я ударил, и Мухин прижал метроном к животу, как лотерейный выигрыш.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +14 очков.

Лист кадки я прочёл следом:

Кадка дубовая засолочная, на два ведра, с кругом и камнем‑гнётом.

Что делает: засол в ней удаётся всякому, хоть солит первый раз.

Зарок: не солить на продажу.

Откуда: та же квартира, та же опись.

Жека на словах «на продажу» вздохнул так, что Лузгин обернулся. Капусту из такой кадки Жека, видно, уже мысленно продал.

– Три тысячи, – начал Лузгин.

– Четыре, – тут же отозвался Жека.

Дальше пошли по тысяче. Лузгин набавлял спокойно, между глотками из термоса, и по лицу не понять было, нужна ему кадка или так, по привычке. А Жека, который из‑за сотни торгуется по полчаса, набавлял так, будто тысячу из него вынимали вместе с поясницей. Лузгин дал семнадцать, и Жека не выдержал:

– Восемнадцать! Матери же, слышь! Ну ты чё, Лузгин.

– За мать не торгуются, – рассудил Лузгин и завинтил термос.

– Тебе зачем, Жека? – спросил я, как положено.

– Сказал же – матери, – насупился Жека. – У ней кадка рассохлась, капуста второй год не выходит.

Я ударил. Жека выдохнул так, будто кадку до дома донёс сам.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +9 очков.

Обе вещи Аглаи ушли тем, кто дал больше всех, и обе своим. За метроном строка записала весь Именной курс. Вторая цена у кадки три очка, строка дала девять, втрое. Столько пишут только своему человеку. Мухина я позвал сам, а с кадкой повезло. Ниже верхней ставки я не отдал бы и своему, деньги‑то Аглаины.

Кофемолку я вынул из полотенца, поставил на табурет и прочёл лист Ветрова целиком, благо он был короткий:

Кофемолка ручная.

Покупателя называю сам.

А плашку над помостом видели все:

Предмет: кофемолка.

Свойства предмета

Что делает: кофе из этой кофемолки меняет зарок одной вещи того, кто его выпил. С первым рассветом.

Зарок: молоть только для другого и даром.

Вторая цена: 150 очков.

Пальцы мои, привыкшие пробовать всякую вещь, которую я веду, сами легли на ручку. Но молоть по зароку можно только для другого, и пить пришлось бы ему.

– На какую вещь ляжет новый зарок и какой он будет, никто не знает, – предупредил я зал. – Есть охотник на пробу?

Лузгин прикрыл ладонью стаканчик термоса, будто ему уже наливали, а Мухин прижал к животу метроном. Охотников не нашлось.

Кирилл весь лот не сводил глаз с моей правой руки. Лупу я на прошлых торгах проверил при всём зале, на варежке Ощепкова. Видно, и кофемолку Кирилл ждал увидеть в деле так же, даром. Когда рука ушла с ручки, он откинулся на лавке.

– Чья была? – спросил с краю Ощепков.

– Николая Шувалова, ныне, к сожалению, покойного, – ответил Ветров с порога.

– У кого брали? – спросил Лузгин.

– У его вдовы, летом, – ответил Ветров на весь зал. – Торговался я с ней неделю, раз уж зал спрашивает, и вспоминаю об этом без всякого удовольствия.

Зал в ноябре говорил о ветровской кофемолке чаще, чем о погоде, и «Ладья» уже приходила за ней, только впустую.

– Сто пятьдесят тысяч, – буркнул Ощепков.

– Пятьсот, – сказал Кирилл, не взглянув на него.

Стало так тихо, что я услышал, как у Лузгина в термосе плеснуло. Пятисот тысяч рублей здесь не звучало ни разу. Кирилл не набавлял. Он ставил цену отказу. Назови теперь Ветров кого‑то другого, и полмиллиона останутся лежать на лавке «Ладьи» при всём зале. Я посмотрел на порог. Слово оставалось продавцу.

– Покупателем называю Шувалову Клавдию Семёновну, – произнёс Ветров. – Пятьсот.

– Тысяч? – переспросил Кирилл.

– Рублей, – ответил Ветров.

Никто не хмыкнул. Брал он её летом для отца, да отцу не довёз, это я знал ещё от вдовы. Ветров помолчал и добавил:

– Отец бы купил. Я отдам.

Мне захотелось пожать ему руку через весь зал. Я за зиму наслушался тут всяких цен, но такой ещё не слышал.

– Шувалова? – вдруг спросил Грачёв, и голос у него прояснился так, что я деда едва узнал. – С Шефской? Коля?.. Коля мне бутылки носил. Клаву бы повидать.

Гладких на второй лавке поднял глаза. Шефскую «Ладья» знала давно, теперь знала и то, куда поедет кофемолка. Только «Ладье» Клавдия Семёновна не открывает.

– Вот и повидаете, Пётр Ильич, – обрадовался я. – Я к ней завтра сам еду, поедем вместе. Примете за неё кофемолку?

– Приму, – кивнул Грачёв.

– Если Пётр Ильич возьмёт на себя этот труд, я буду ему признателен, – отозвался Ветров. – Пусть он.

Грачёв подошёл к кафедре и взял кофемолку в обе ладони. Над ними повисло «150». Но вещь шла не деду.

– Зачем ей? – спросил я.

– Молоть, – ответил Грачёв. – Коля молол.

Он достал кошелёк, щёлкнул застёжкой‑поцелуйчиком и положил на кафедру одну пятисотрублёвку. Я ударил.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +280 очков.

Двести восемьдесят! А над ладонями деда висела Вторая цена, сто пятьдесят. Строка посчитала по Клавдии Семёновне, хоть её и не было в зале. Трамвай Данилы она так же посчитала по сыну, а платил за него отец. Колина кофемолка была вдове своя. Улыбку я на этот раз не удержал.

– За пятисотку! – присвистнул Ощепков.

Гладких на строку и не взглянул, он смотрел на меня. И только потом лавки разом развернулись к порогу, все до одной. Ветров ни на кого не посмотрел, наклонил голову в сторону кафедры и ушёл коридором.