Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 144

– Опись – тысяча, – поправил я. – Десятая у меня – с молотка, на моей ночи. А раз «Ладья» платит вам по моей описи, то, пока не посчитаем остальные после Нового года, ваши квартиры первым смотрю я. Опись – при наследнике и под моей фамилией, и платите за неё сразу, кому бы вещи потом ни ушли.

– По вашей описи дают сорок пять живыми, – посчитала Аглая вслух. – Согласна.

Три с половиной тысячи она убрала в кошелёк, а в блокноте, на странице докторской квартиры, вывела столбиком «Квартиры – первым Беляев. Опись – 1 000, сразу». Визитка Кирилла так и лежала на этой странице закладкой. Страницу Аглая повернула ко мне, я прочёл и кивнул, и только тогда она подняла сумку.

– Спасибо за опись, – попрощалась она уже у двери. – До свидания.

За витриной Аглая отдала сумку старшему, и бородатый, ждавший у «Газели», поставил её в кабину, на сиденье, а не в кузов к коробкам. Тем временем рассвело. «Газель» отъехала, собачка на панели кивнула мне на прощание.

– Опись, значит, дороже самовара, – заметила Лариса, ставя передо мной чашку.

– Это в лом, – ответил я. – А в витрине ему цены нет.

Чай на этот раз наливала она, и попала в чашку.

Я взял экземпляр каталога, лежавший у кассы, и у лота 1 написал от руки «Снят продавцом». Своей подписи под оценкой я вычёркивать не стал. Аглаины квартиры первым смотрю я, а продавать проснувшееся до праздников будет «Ладья», и трубка второго января уйдёт с её торгов. Одного «смотрю первым» мало. Вещи надо вернуть на мои ночи, а Аглаю переубедит только её собственный блокнот.

Квитанции третьей квартиры лежали на прилавке, где их оставила Аглая. Метроном стоял в подсобке на полке лотов с краю, деревянная пирамидка с латунным грузиком на маятнике. Я вынес его под лампу и поставил на верхнюю квитанцию, так, чтобы почерк Аглаи в строке «Лот ведёт по поручению» оставался на виду. Трубку на ночь двадцать пятого я бы не поставил. Вещь года продают при полном зале. А метроном с кадкой я продам сегодня ночью, и покупателей позову сам, первым – Мухина. Ему в новогоднюю ночь играть на гармони, а что разучит дома под метроном, то и сыграет без сбоя. К утру пятницы деньги за них будут лежать у Ларисы в конверте с фамилией Брусницыной, и сколько их там против сорока пяти от «Ладьи», Аглая посчитает сама. Я достал телефон и набрал Мухина.

Глава 18

Электрокамин загородил полпрохода у прилавка, и к кассе я ходил боком. Деревянный портал под мрамор, решётка, за решёткой пластмассовые угли. И всякий раз мне казалось, что от углей тянет теплом, хотя вилку никто не включал. Отряд привёз его вечером, пока я отсыпался у себя на Победы. Заносили вчетвером, а Лариса приняла его по квитанции. Лист я писал тут же, на прилавке, по бумагам отряда. Сверху положил отказ, который сын хозяина подписал у себя в Сургуте.

Мухину я позвонил ещё до сна. Метроном, говорю, идёт в ночь на двадцать пятое декабря. Про цену ни слова, цену у меня даёт зал. Мухин ответил «буду» так, что в трубке задребезжало.

Метроном стоял, где я его оставил утром, под лампой, на верхней Аглаиной квитанции по третьей квартире. На полке лотов в подсобке, рядом с Аглаиной кадкой, лежала кофемолка в кухонном полотенце, при ней Ларисина квитанция и лист. Кофемолку Ветров сдал днём, обычным порядком, а лист написал своей рукой, при Ларисе. Лотов магазина Лариса на эту ночь не дала, и полка без них выглядела голой, как гардероб после спектакля.

Ксения пришла в одиннадцать, минута в минуту, и привела троих своих ребят. Камин был отрядный. До тепловизора отряду не хватало двадцати пяти тысяч рублей, а в девять утра у Ксении начиналась смена, так что спать этой ночью ей было некогда.

– Того, кого в понедельник искали, нашли, – сказала она с порога, раньше, чем поздоровалась. – Живого.

– Живого! Вот это новость, – ответил я. В понедельник её звонок оборвался на слове «поиск», и чем кончилось, я до этой минуты не знал.

– А сын хозяина сказал: отдайте поисковикам, – добавила Ксения, кивнув на камин.

Список она подала мне на листке из отрядного журнала, три фамилии ровным почерком диспетчера. У витрины я назвал стеклу Ксению, а следом по списку троих её ребят. Все четверо шли в зал моими гостями. Камин‑то сам не ходит.

Жека привёз деда Грачёва в двадцать минут двенадцатого и, придерживая ему дверь, доложил с порога:

– Слышь, приёмщик, по Эльмашу трут, к тебе ночью с ножом лазили. А ты ему самовар латунью обозвал.

– Пусть трут, – ответил я. – Чем дешевле самовар по слухам, тем спокойнее ему стоять.

Грачёв прошёл мимо витрины, не задерживаясь, кивнул мне и сел на табурет у кассы, пристроив на коленях пустую хозяйственную сумку. Жека остался у двери, привалившись к косяку.

Ветров пришёл последним, в половине двенадцатого, с пустыми руками, встал на картонку под табличкой «Ноги вытирать» и дальше не пошёл. О делах он в чужом зале не говорит. Но порог для него ещё улица.

– Добрый вечер, Беляев. Лист вы, полагаю, видели, – начал он. – Покупателя, с вашего позволения, я назову сам.

– Ваше слово, – ответил я.

– Отвезти кофемолку я, разумеется, мог бы и без вашего зала, – продолжил Ветров, глядя поверх кассы на тёмную улицу. – Но из моих рук это вышло бы подачкой, а в том доме подачек не берут, и, признаться, правильно делают. Вещь, купленную на торгах за свои деньги, там возьмут. А зал, который в ноябре столько говорил о моей фамилии и этой кофемолке, пусть услышит, кому и за сколько я её отдаю. Сама покупательница в зал не придёт. Кто примет вещь за неё, решите вы, я при зале одобрю.

– Найду, – ответил я.

Очки за лот запишут мне, своего Дома у Ветровых нет.

В полночь я тронул Молотком стекло витрины, и за самоваром открылся коридор.

В зале Ветров остановился там, где кончался коридор, на пороге, и больше оттуда не сходил. Ксения с ребятами села в первый ряд, Мухин занял полскамьи у прохода, Ощепков пристроился с краю, а Лузгин отвинтил у термоса крышку‑стаканчик и налил себе на палец. «Ладья» в эту ночь пришла без лотов, и Гладких с Кириллом устроились на второй лавке зрителями. Пусть смотрят, за погляд денег не берут. Валентина Петровна вошла своей дверью и села поближе к помосту. Жека с Грачёвым сели позади Лузгина.

Поисковикам деньги были нужнее всех, поэтому камин шёл первым. Пока ребята несли его к помосту, Ксения подошла к кафедре и шёпотом передала мне решение отряда, что покупателя за них назову я, а с ним и свой довод:

– Двое хозяев, которых мы разыскали, потом забирали у Валентины Петровны своё по старым квитанциям. Я при этом была. Каждый над своими вещами по часу сидел, не оторвёшь. А внизу холодно.

Она вернулась на лавку и, пока шёл лот, только кивала.

Камин поставили на пол у помоста, на табурет такую вещь не поднимешь, и я прочёл лист:

Электрокамин в портале.

Что делает: кто сидит у него, не мёрзнет, хоть дверь настежь.

Зарок: не включать для себя одного.

Откуда: подвал Дома быта, сдан в ремонт в девяностом году. Хозяина нет в живых, наследник отдал поисковому отряду.

– Четыре тысячи, – по привычке начал Лузгин с нижней цены, не отрываясь от термоса.

– Восемь, – набавил Ощепков. – Ларёчникам на рынке в самый раз, у них дверь с утра до ночи нараспашку.

Валентина Петровна встала, подошла и провела ладонью по порталу, как по меху, когда проверяет, не лезет ли ворс.

– Двадцать, – объявила она и села.

Ощепков прочёл зарок ещё раз и опустил руку.

– Ларёчник в будке один сидит, для себя одного его не включишь, – пояснил он. – А своего человека у Беляева не перебьёшь, на коне я уже давал больше всех.

Выше никто не пошёл. Двадцать тысяч рублей, впятеро против нижней цены, Валентина Петровна дала из своих.

– За отряд покупателем называю Валентину Петровну Горохову, – сказал я.