Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 141

Откуда: из собрания Дома «Ладья».

– Мастер‑то чей? – спросил с задней лавки второй перекупщик.

Не ответишь – снимай лот при всём зале. Любопытство разбирало уже и меня. Гладких поднял к литью свою новую лупу и сказал вслух:

– Шайдуров. Каслинский завод.

Кирилл оторвался от планшета и посмотрел на своего старшего. Где Дом взял вещь, лист так и не сказал, а чья это работа, теперь знал весь зал. А Гладких повёл лот дальше как ни в чём не бывало.

Закрывающий удар я дал в половине третьего, и на моей плашке появилась строка:

Твой счёт: 2 763 очка. Следующая ступень – на 4 000 очков.

Деньги с кафедры я раздавал по списку, а на чистой странице блокнота рос столбик ночи:

«Пельменница – Таня. Лупа – Гладких.»

Ниже, уже для себя, я дописал «пн – третья квартира».

Валентина Петровна на кассе раскладывала десятые по конвертам, и сантиметр на шее был при ней, куда ж она без него. Десятую с крестовины, как и с шубы, вернули отряду, и Ксения сложила все двенадцать тысяч в отрядный конверт и пересчитала.

– До тепловизора ещё двадцать пять тысяч, – сказала она.

Сто восемь тысяч, что остались ей после десятой, Вихарева убрала в ридикюль не пересчитывая. Мужнина лупа кормила её теперь до весны, как прежде кормила их обоих. Потом она сняла перчатку и протянула мне руку.

– Муж бы так же отдал, – сказала она. Приятно было это услышать, а от неё – вдвойне.

– Решали вы, – ответил я и пожал ей руку.

Вихарева кивнула и пошла к выходу, прямая, с ридикюлем на локте.

Капитолина Фроловна сунула свои деньги куда‑то за пазуху и похлопала меня ладонью по рукаву, как своего. У выхода Таня обернулась к ней.

– Капитолина Фроловна, а лепить‑то вместе когда? – спросила она вполголоса.

– Вот вставлю зубы, – пообещала Капитолина Фроловна из‑за ладони, – тогда и налепим. А то налепим, а мне и жевать нечем.

Таня прыснула в мучной рукав.

Кирилл времени терять не стал и прошёл к кафедре, где Аглая ждала своих денег.

– Брусницына, на два слова, – начал он. – Позиция в силе. Выкупаем всё по нашей оценке, деньги в день сдачи.

– Здравствуйте, Кирилл Андреевич, – ответила Аглая. – По вашей оценке – нет. Тиски помню.

Ещё бы ей не помнить. Полквартиры её вещей, тиски в том числе, скупка «Ладьи» взяла по весу за три тысячи шестьсот. А одни тиски Гладких потом продал на дневных торгах за пятьдесят тысяч.

Гладких подошёл сам, держа лупу стеклом вниз.

– Не по нашей, – поправил он. – По вашей описи.

Аглая положила на кафедру блокнот и раскрыла его на той странице, где час назад писал я.

– Нижнюю по ней платим в день сдачи, – продолжил Гладких, прочитав строки и так и не подняв лупы. – До верха доплачиваем после наших торгов. До удара вещь ваша. Тот, кто писал, не ошибся.

Говорил он обычным голосом, на весь зал. Фамилии моей он не назвал. Передумает Аглая – вернёт нижнюю и заберёт вещь. Честно, до последней запятой.

– Чья работа? – спросил я Гладких.

– Ваша, – ответил Гладких. – Иначе «Ладья» по ней бы не платила.

Кирилл второй раз за ночь посмотрел на своего старшего.

– Знаю, – сказала Аглая и при всех коротко глянула на меня. – Три квартиры у меня по уговору. Про остальные – посчитаю.

Я отсчитал ей семь тысяч двести.

– Семь двести, – пересчитала Аглая. – Этих денег я ждала со среды. Ребятам платить по пятницам, наличными, а ночь у вас – раз в пять суток. А мне предлагают не ждать.

– Платить вам вперёд из кассы Дома пока не из чего, – ответил я. – С января из неё платим за подвал на Калинина. А у нас вещь уходит за столько, сколько дадут в зале, и вам идёт всё, кроме десятой.

Аглая подумала, закрыла блокнот с визиткой между страниц и кивнула мне.

– До понедельника, Беляев, – попрощалась она и направилась к двери.

Гладких с Кириллом ушли следом, а я под «пн – третья квартира» дописал ещё строку: «31‑го – новогодние торги. Каталог лучших лотов с ценой и подписью». «Ладья» готова платить по моим описям, так пусть цену с моей фамилией прочтут и те, кто ещё только собирается нести вещь в скупку. И в новогоднюю ночь я жду у кафедры вещи, которые без этой бумаги ушли бы по весу в «Деньги сразу».

Глава 17

В понедельник утром я ехал со смены на третью квартиру по нашему с Аглаей уговору и всю дорогу прикидывал, какие лоты пойдут в каталог. Под Новый год у людей заводятся деньги.

Ночь с тридцать первого декабря на первое января я назначил сам, сверх наших торгов каждой пятой ночи, и мне хотелось, чтобы про неё узнал не один наш зал. Отпечатаю описи лучших лотов и раздам их по городу до торгов. Сдатчикам я всегда говорил, что цену их вещи назовёт ночь. Ночь её и назовёт. Только мою оценку в этот раз заранее прочтут все, кому бумага попадёт в руки. На это я и ставил. Первая страница пока стояла у меня в голове пустая. Под неё нужна была главная вещь года, а такой я ещё не нашёл.

Третья квартира оказалась в панельке. Разложив опись на подоконнике, я вёл её как всегда, вещи вписывал при наследнике, а нижние цены к ним – при Аглае. Бригада тем временем таскала вниз то, что я уже отпустил. Наследник подписал свою страницу, не отрываясь от телефона, а Аглая перечитала цены и расписалась под ними сама. Из всей квартиры на ночь двадцать пятого декабря пошли две вещи, метроном и дубовая засолочная кадка. И листы на обе я написал тут же. Вечером «Газель» должна была отвезти обе на Ильича, Ларисе под квитанции.

Аглая закрыла блокнот.

– Свели, – сказала она.

Её квартиры по уговору я посмотрел первым, три из трёх, как она и обещала, и всё, что нашлось в них с плашками, пошло на мои ночи.

– Завтра у меня квартира врачихи, – обернулась она в дверях, при ребятах, которые как раз волокли мимо неё диван. – Посмотрите первым?

– Посмотрю, – ответил я.

Аглая кивнула и пошла вниз впереди дивана, звеня ключами на карабине.

Ксения позвонила в начале второго. Я шёл от остановки к себе на Победы и доедал на ходу пирожок с капустой. Звонила она из диспетчерской, со своего пульта, посреди суточной смены, и у неё на столе всё время что‑то пищало.

– По отрядному лоту, – начала Ксения без предисловий. – Наследник подписал, бумаги прислал из другого города. Вещь тяжёлая, к ночи двадцать пятого привезём на Ильича. Заносить будем вчетвером, не меньше.

– Я там с полуночи, – ответил я. – Место найдём.

Тут у неё зазвонил второй телефон, отрядный, и Ксения успела сказать только «Простите, поиск».

И пошли короткие гудки. Видно, опять кто‑то ушёл из дому и не вернулся, и искать его этой ночью поедет её отряд.

Спал я с двух до десяти вечера, а ночь отсидел на Ильича.

Докторская квартира была на Уралмаше, в хрущёвке на четвёртом этаже. Аглаина «Газель» стояла у подъезда, водитель курил у кабины, а ребята таскали наверх пустые коробки и рулоны плёнки. Вниз никто ничего не нёс.

Белый халат висел в прихожей на вешалке, а на крючке у самой двери – жёсткая чёрная сумка с латунным замком. Сквозь кожу у замка светилась плашка, но строк отсюда было не разобрать. Такие сумки я помню с детства. С такой участковая приходила ко мне, когда я лежал со свинкой, и от сумки на всю квартиру пахло спиртом и морозом. Старший грузчик, бородатый, с коробкой на плече, обошёл сумку боком, чтобы не задеть.

– Это Беляеву, – предупредил он младшего, который шёл следом с плёнкой.

Аглая вышла из кухни с блокнотом.

– Здравствуйте, Беляев, – поздоровалась она первой и кивнула себе за спину. – Хозяйкин сын.

Сыну было за пятьдесят. Куртку он так и не снял, на поясе висела рулетка, а свежие карандашные цифры на дверном косяке говорили, что квартиру к сдаче он уже обмерил сам. Торопился он, похоже, не от жадности. Сидеть в материной квартире ему было тяжело, и чем скорее её освободят, тем скорее это кончится.