Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 140

Кирилл уставился на Тюрина. Выходит, Тюрин и своим не сказал, что на лестнице всё расслышал. Гладких наклонился над квитанцией, сравнил новую строку со вторничной и выпрямился.

– Рука его, – сказал он тем голосом, каким зачитывают заключение. – Значит, слышал.

Я развернул квитанцию к Тюрину. Во вторник он зажимал уши, а сейчас руки у него висели вдоль куртки. Он посмотрел на первую лавку, на Капитолину Фроловну, и прочёл свою строку сам, вслух:

– Слышал. На лестнице.

Кто‑то на задней лавке присвистнул. Тюрин взял у меня шариковую и подписался крупно, криво, с тем же наклоном. Я расписался следом и развернул квитанцию к Кириллу:

– Ознакомьтесь.

Кирилл разглядывал не строку и не Тюрина, а мою шариковую.

Тюрин пошёл обратно к галерее и у первой лавки сбился с шага. Капитолина Фроловна не сказала ему ни слова. Гладких с Кириллом вернулись на свою лавку, и Кирилл в сторону Тюрина даже не повернулся.

Ставки с лавок пошли сразу.

– Десять, – буркнул Ощепков, перекупщик с барахолки, не вынимая рук из карманов.

– Двенадцать, – отозвался с третьей лавки старик в толстых очках, и жена его закивала над клубком. Ощепков тут же набавил до шестнадцати и посмотрел не на пельменницу, а на Капитолину Фроловну.

– Шестнадцать у Ощепкова, – объявил я. – Цену и покупателя называет хозяйка. Капитолина Фроловна?

– Таньке, – тихо отрезала Капитолина Фроловна из‑за ладони. – Пятнадцать, как говорила. Ей лепить, а ему только перепродать.

Ощепков пожал плечами и сунул руки поглубже в карманы. Таня поднялась с лавки.

– Мне двести штук за ночь лепить, – посчитала Таня вполголоса, – а руки две.

И покосилась на Капитолину Фроловну, а «вдвоём» так и не договорила.

Я ударил Молотком. Таня молча выложила на кафедру пятнадцать тысяч, сотнями и пятисотками. Деньги были пельменные, с заказов. Строка над помостом не загорелась, вещь‑то спала.

Дальше пошло быстрее. Крестовину отряду ещё до торгов отдала наследница прежних хозяев. Второй перекупщик сразу дал за неё восемь тысяч. Пожарный, как гость, ставил жестом: растопырил обе пятерни. Перекупщик набавил до одиннадцати. Пожарный снова поднял обе пятерни, потом ещё два пальца, и тот махнул рукой. Ксения молча показала на пожарного, и я объявил его покупателем, за его же двенадцать тысяч. Деньги шли отряду на тепловизор. Строки опять не загорелось, крестовина тоже спала. Тюрина у перил к тому времени уже не было.

Насос‑«лягушку» Жека вёл сам и отдал водителю хлебного фургона за двадцать пять тысяч. Откачивает она досуха, до последней лужи, сколько бы ни натекло. Смотровая яма у водителя в гараже по весне стоит в воде, и лучшего применения насосу не придумать. Строка над помостом на этот раз загорелась:

Передача состоялась. Провёл: Шестаков. +14 очков.

Жека через весь зал показал водителю большой палец.

Пять Ларисиных лотов я вёл по её доверенности. От китайского термоса с розами и до последнего лота я разглядывал руки покупателей и всякий раз надеялся, только своего человека ни для одной вещи в зале так и не нашлось. Ждать своих Ларисе было некогда. К десятому января ей опять платить аренду, а в праздники магазин стоит. Очков за случайных покупателей набежало немного, двадцать семь на все пять.

Аглая подошла к кафедре перед своими двумя лотами. Листы к её хлебнице и оконному термометру писал я, обе вещи спали. Аглая протянула мне блокнот, раскрытый на первой квартире, на Донбасской.

– И верхнюю впишите, – попросила она. – От и до.

Нижние цены она в среду переписала к себе из моей описи. Верхняя – сколько даст тот, кому вещь нужна в деле, если такой придёт в зал. Ну, от и до так от и до. Аглаиным карандашом, своей рукой, я написал обе цены заново. Хлебница – от четырёх тысяч до шести, термометр – от трёх до четырёх. Закладкой на странице лежала визитка Кирилла. С кем Аглая станет сверять мои цены, гадать не приходилось, да и пусть сверяет, цены у меня для всех одни.

– Можно и снять, – посоветовал я, возвращая блокнот. – Подождать своего человека.

– Двадцать пятого за спящие, глядишь, опять больше нижней не дадут, – ответила Аглая. – А в понедельник у меня третья квартира, и возиться с этими двумя мне некогда.

Спорить я не стал – своего человека можно прождать и до Нового года.

Вела она сама, коротко, по моим строкам.

– Хлебница. От четырёх тысяч, – объявила Аглая.

– Пять, – отозвался Ощепков.

– Ваша, – кивнула ему Аглая.

Термометр за три тысячи, по нижней, взял второй перекупщик, тот самый, чей патефон у меня на торгах так и не ушёл.

Лупу я оставил последней из лотов, что вёл сам. Лист её я читал медленно, чтобы Вихарева на первой лавке всё расслышала:

Лупа ручная, в латунной оправе.

Что делает: под ней видно, чьей рукой сделана вещь.

Зарок: что увидел – скажи вслух, чья работа.

Откуда: кабинет мужа хозяйки, атрибутора каслинского литья и уральского камня.

– Видно, говоришь? – подал голос Ощепков. – Покажи.

Отвечать на такой вопрос лучше всего делом. Я взял лупу с табуретки и протянул к нему свободную руку:

– Варежку дайте.

Ощепков подумал и кинул мне серую шерстяную варежку с вытянутым большим пальцем.

Я навёл лупу на манжету и про зал забыл начисто. Шерсть под стеклом ожила. Руки ходили над петлями, прозрачные, будто нарисованные пальцем на запотевшем окне. Манжету вязали широкие, неспешные руки с распухшими суставами, и петля у них выходила свободная. А с середины ладони вязали уже другие, помоложе. Эти тянули туже, и петля у них ложилась мелкая и плотная. Лиц и имён лупа не показывала, только руки за работой. Чтоб меня! Я смотрел, как вязали варежку, которую Ощепков таскает на барахолку!

– Две пары рук вязали, – сказал я вслух. – Одни начинали, петлю клали свободно. А с середины ладони взялись другие и потянули туже.

Я кинул варежку обратно. Ощепков повертел её и натянул.

– Мать начинала, – проворчал он. – Жена довязала.

По лавкам прошёл смешок, а Ощепков ещё долго разглядывал свой большой палец.

– В скупке «Деньги сразу» за эту лупу давали цену латуни, – сказал я. Кирилл на лавке «Ладьи» нашёл себе срочное дело в планшете. – Ниже ста двадцати тысяч лот не пойдёт, – продолжил я. – Эту нижнюю мы с хозяйкой назначили в четверг, при поручении. Лупа эксперта с именем и без всякого чуда стоит у коллекционеров тысяч тридцать. А кто будет ею работать, тот отобьёт её за три‑четыре заключения, ведь заключение о том, чья рука сделала вещь, стоит как месячный заработок. И хозяйка просила продать её как мужнин инструмент, а не как латунь.

Вихарева на первой лавке кивнула.

Гладких встал, подошёл к кафедре, отсчитал из пачки сто двадцать тысяч и положил, даже для приличия не поторговавшись.

– Зачем вам? – спросил я.

– Работать, – ответил Гладких.

Вихарева убрала пресс‑папье в ридикюль и защёлкнула замок. Молоток опустился, и над помостом проступила строка:

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +40 очков.

Лавки загудели, такую строку над помостом увидишь нечасто. Я отдал лупу Гладких. А рюкзак с моей собственной лупой стоял у ног, привалившись к штанине, и от бокового кармана вдруг потянуло теплом. Я нагнулся, подхватил карман ладонью, а он тёплый и тяжёлый, словно туда сунули нагретый на батарее камень. Не зря, выходит, я до удара пробовал лот на варежке Ощепкова. Теперь и моя лупа покажет, чьи руки делали вещь. На радостях я чуть не улыбнулся самому Гладких.

Лоты «Ладьи» шли последними, и вёл их Гладких сам. Первой он выставил каслинскую фигуру, чугунную собаку на подставке. Литьё тонкое, все шерстинки видны, абы кто такое не отольёт. А лист Гладких прочёл сухо, и вместо адреса в нём стоял Дом.