Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 126
– Триста, значит, за мясорубку, как в интернете, – прикинул дед. – А четыреста, выходит, за ручку.
Он выпрямился, поправил шапку и закончил уже с удовольствием:
– А они мне внизу – по весу!
Убирая весы, я всё думал о дедовой новости. Что по субботам у «Ладьи» будут свои торги, Гладких говорил ещё при нас с Ларисой. Но начинают они, выходит, уже завтра. Наши торги только в ночь на пятнадцатое, а деньги людям нужны к выходным. Ну хоть одной мясорубкой на их завтрашнем столе стало меньше.
Дед покатил пустую сумку к остановке, прямой, будто ему премию выдали, а я позвонил маме.
– Мам, я вечером зайду, – предупредил я. – Фарш не покупай.
– Заходи, – ответила мама и помолчала. – Мне с тобой поговорить надо.
О чём, она не сказала, а выспрашивать её по телефону было без толку. Всё важное мама говорит за столом.
Отсыпался я на Победы до половины четвёртого, и чай с хлебом пошёл у меня сразу и за завтрак, и за обед. Чашка с хомутиком для Клавдии Семёновны так и ждала в газете на подоконнике. Как отдать её вдове, чтобы та взяла, я пока не придумал. Мясо я выбирал сам, в «Монетке» внизу, – кусок свинины, кусок говядины, – и взял пару луковиц. Мясорубка с весами оттягивали сумку, и до маминой Кировградской я шёл пешком, перекидывая её с плеча на плечо. Когда дошёл, фонари там уже горели, и только над пятиэтажками на западе держалась бледная полоса.
Мама открыла на звонок и вытерла руки о фартук, хотя они были сухие.
– Пришёл, – обрадовалась она и отступила в коридор. – Тапки твои там же.
– О чём поговорить‑то? – спросил я, стаскивая ботинки.
– Потом. – Мама уже смотрела на мою сумку. – Чего ты там притащил, гремишь на весь подъезд?
Вместо объяснений я выставил мясорубку на кухонный стол и стал прикручивать её струбциной к краю, клеёнку в клубнику не снимая.
– С мясорубкой – к матери в гости, – покачала головой мама. – Ты бы ещё свою плиту принёс.
– Плиту я у тебя займу, – ответил я.
Ворчать мама ворчала, а сама молча подсунула под струбцину сложенное полотенце, чтобы не прорвать клеёнку, и я докрутил.
– А наша где? – спросил я. – Отцовская?
– Отдала, как одна осталась, – ответила мама. – Соседке снизу. Одной не накрутишься, я с тех пор готовый беру.
Я выложил мясо на доску. Мама разглядела его со своего места и сразу вынесла приговор:
– В «Монетке» брал. Одни жилы у них.
Я нарезал мясо, чтобы куски пролезали в горловину, и взялся за дедову кленовую ручку. Гордился ею дед не зря, в ладонь она легла так, будто он точил её под мою руку. Фарш я прогнал дважды, во второй раз вместе с луком, а мама сидела напротив и смотрела не на фарш, а на мои руки.
Но когда я снял с крючка сковородку, мама встала.
– Отец крутил, я жарила, – напомнила она и протянула руку. – Давай сюда.
– Сегодня котлеты мои, мам. – Я поставил сковородку на огонь. – От начала до конца.
Мама постояла у плиты, отвоевала себе одну конфорку под картошку и только после этого села обратно.
– Ну жарь, – сдалась она. – Посмотрю хоть, как ты там один питаешься.
Лепил я по‑своему, на глаз, и мама следила за мной с таким лицом, будто считала мои ошибки и боялась сбиться со счёта. Но вслух больше не придиралась.
Первую котлету я снял со сковородки и положил маме.
– Себе положи, – запротестовала мама.
– Ешь, пока горячая, – настоял я.
Мама откусила и тут же наставила на меня вилку.
– Мои, – заявила она с набитым ртом таким тоном, будто поймала мою руку у себя в кошельке. – Ты когда подсмотрел?
– Мясо из «Монетки», мам, – напомнил я. – С жилами.
– Значит, хорошее попалось, – рассудила мама и откусила ещё.
А я стоял у её плиты и улыбался во весь рот. Работает! Вторую котлету я подложил ей, когда от первой оставалась ещё половина.
Ели мы вдвоём, с её картошкой, и про её разговор я не напоминал, хотя ждал его с самого порога. А мама, когда доели, кивнула на мясорубку.
– Ты её оставь, раз уж прикрутил, – попросила она. – Что ты с ней туда‑сюда таскаться будешь.
– Оставлю, – согласился я. – Только крутить её буду я.
– Значит, будешь приходить, – заключила мама.
Остальные котлеты она сложила в стеклянную банку, закрутила крышку до скрипа и поставила к сумке, чтобы я их на смену взял.
Мама вымыла руки, ушла в комнату, где весь вечер бормотал телевизор, и вернулась с отцовской вазой. Несла она её обеими руками и поставила на стол, рядом с мясорубкой. Высокая, хрустальная, вся в косых гранях – этот узор зовут «мельницей», – а под самым краем гладкий поясок в два пальца. Ваза пришла к нам в девяносто девятом, вместе со всем нашим хрусталём, вместо отцовской зарплаты.
Мама взяла с крючка кухонное полотенце, села напротив и стала протирать вазу, хотя на ней не было ни пылинки.
– Ты в ту ночь сказал, – начала она. – В зале, про бирки. Тамара Павловна, прежняя хозяйка магазина…
И замолчала. Полотенце пошло по второму кругу.
Посмотреть эту вазу как следует я собирался с ноября, с того самого дня, как у меня открылся «След». Собирался и всё откладывал. Боялся, если честно, не найти на ней отцовских рук. А теперь мама сама поставила вазу передо мной и никак не могла начать, а расспросами я бы её только спугнул. Я посмотрел на вазу «Следом».
Хрусталь мешал. Руки на гранях «мельницы» дробились, как свет, и сколько я ни вглядывался, от ладони оставались одни блики, ни одного целого пальца. Целиком они ложились только на гладкий поясок. А стекло было прозрачное, и старые руки лежали в нём глубже, будто вмёрзли, а свежие – у самой поверхности.
Больше всех на пояске было маминых, свежих и плотных.
А у края, сверху, вазу брала мужская правая рука, когда снимала её с полки или переставляла. За годы таких касаний набралось много, одно глубже другого. Вдоль ногтя на среднем пальце шла борозда.
Ноготь этот я знал. Маленьким я думал, что это трещина, и всё ждал, когда он у отца отвалится. Этим самым пальцем отец и щёлкал по вазе, по этому пояску.
Отцовских рук я не видел с тех пор, как его не стало. На фотографиях их не разглядишь, он там вечно держит их то в карманах, то за спиной. А здесь они лежали на нашей вазе, год за годом, и меня пробрало так, что пришлось сглотнуть.
Но среди отцовских, на том же пояске, нашлась ещё одна рука – бледная, женская, с гранатом в кольце. Держала она вазу за поясок и подавала от себя, а таким движением, я по себе знаю, через стойку отдают вещь тому, кто стоит напротив.
Эту руку я встречал уже дважды, на трубке старого телефона и на кране самовара, и знал, что это рука Тамары Павловны. А вот на нашей вазе я её никак не ждал. Лежала она среди отцовских, как закладка в книге, – отцовские были и глубже, и ближе к поверхности. Значит, ваза побывала у неё в руках и вернулась к отцу. А из дома наш хрусталь уходил только раз.
Мама повернула вазу к себе, и я отвёл глаза. Поясок я к этому времени дочитал.
– Вы её в девяносто девятом на Ильича носили? – спросил я.
Вопрос выдавал меня с головой, ведь про Ильича мне никто не рассказывал. Но зайди я издалека, мама так бы и не начала, только водила бы полотенцем по кругу. А тут оно у неё замерло.
– Откуда знаешь? – тихо спросила она.
– Вижу, мам, – ответил я. – По вещам иногда видно, где они были. Не всегда.
– Оценщик… – только и протянула мама.
Рассказывала мама сухо, глядя на вазу, а не на меня:
– Неделю мы этот хрусталь по людям таскали, и хоть бы кто что дал. Тогда я отцу и сказала, что понесём на Ильича, в комиссионку. Торговаться‑то он не умел, сам знаешь. Вот я и повела. А ты в школе был, в первом классе.
– А за стойкой кто был? – спросил я.
– Женщина, лет пятидесяти. Её там все хозяйкой звали, к ней со всего города несли. – Мама провела полотенцем по пояску. – Хрусталь она брать не стала. Его, говорит, сейчас полгорода вместо зарплаты получает, мне его ставить некуда. А вазу вынула из коробки сама и держит. Держит и держит, вертит, а на саму вазу не глядит, я уж думала – не отдаст. Потом на меня посмотрела и отдала мне в руки. Остальное, говорит, как хотите. А потом: «Эту – домой».
